/
Том 1
112 из 153
* * *
Уже несколько дней он считал дни.
День, который, по воспоминаниям из прошлой жизни, был для Оделли особенно мучительным каждый год.
— Сегодня я отстою всю смену сам.
— Что? Ты-то зачем?
— День Хранителя же. Идите отдыхайте, наслаждайтесь праздником.
Рыцарь, сначала раздражённо переспросивший, тут же растрогался:
— Ах ты парень... Да ты хороший человек! То, что я тогда обозвал тебя нелюдимым ублюдком, было не всерьёз.
— …
Отправив рыцаря, который должен был дежурить в ночь, Рудвиль вызвался работать весь день.
Он чувствовал: сегодня она снова будет лежать без сил.
— Госпожа.
Тук-тук.
Как и ожидалось, ответа не было.
Он осторожно открыл дверь: она лежала на кровати, укрытая одеялом, спиной к нему.
Даже в неглубоком дыхании слышались усталость и боль.
Еда на подносе осталась нетронутой.
Он молча убрал поднос.
Взамен принёс маленькую кружку: тёплое молоко с мёдом.
Он вспомнил её слова из прошлой жизни: когда ей совсем плохо, она могла проглотить только это.
На блюдце — мягкие мадленки, тайком утащенные с кухни.
— Если еда вам не по силам, попробуйте хотя бы это. Оно тёплое.
Ответа не было.
Оделли всё так же лежала спиной, не шелохнувшись.
— Очередное очищение, назначенное на завтра, отложено на неделю, — Рудвиль сказал это спокойно, будто ничего особенного.
Это была правда, но не по решению Кардель.
Ритуал очищения был отложен благодаря «ложному отчёту» о том, что состояние Оделли кажется крайне нестабильным.
И этот отчёт подал не кто иной, как Рудвиль.
— …Ты кто вообще такой? — хриплый, надорванный голос.
Было слышно, как ей трудно даже слово произнести.
Рудвиль посмотрел на неё и решил: лучше уйти.
Ей, наверное, сейчас нелегко даже смотреть на него.
— Простите. Я выйду. Ешьте спокойно.
Он отступил на шаг, чтобы избежать ненужных эмоциональных трат, чтобы ей не стало хуже.
— Если что-то понадобится, зовите в любой момент. Можно просто постучать в стену.
Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг слабая, почти невесомая рука схватила его за край рыцарского мундира.
Силы в ней было так мало, что стряхнуть было бы проще простого, но он замер, не в силах пошевелиться.
— …Я спросила, кто ты такой.
Она выдохнула каждое слово:
— Почему... почему ты это делаешь?
— …
— Почему… хорошо ко мне относишься?
Рудвиль не смог посмотреть ей в глаза и лишь коротко втянул воздух.
Сказать правду он не мог.
Кто он, откуда взялась эта связь, начавшаяся на краю нереального времени.
«Почему так делаю?» — для него это было очевидно.
Ты была добра ко мне, поэтому и я добр к тебе.
Ты спасла мне жизнь, поэтому и я пытаюсь спасти твою.
Ты впервые вложила «смысл» в мою жизнь, поэтому и я хочу отплатить тебе за эту милость.
Но она этого не помнит.
Если она спрашивает «почему» в этот момент...
— …Я просто хотел с вами поговорить.
Помолчав, он осторожно спросил:
— Теперь можно с вами разговаривать?
Оделли прищурилась, посмотрела на него и вдруг издала звук, похожий на сдувающийся шарик, — лёгкий смешок.
— Всё это из-за того, что ты хотел со мной поговорить?
— …Да.
— Дурак.
Уголки губ приподнялись, и на бледном лице на миг появилась теплота.
Лицо, всегда безэмоциональное, в этот момент просветлело.
Рудвиль смотрел на неё, как заворожённый.
Сердце безумно колотилось.
Необъяснимо, внезапно.
Оделли всё ещё лежала.
На месте только что прошедшей улыбки снова поселилась тяжёлая усталость.
Однако её взгляд, направленный на него, определённо отличался от того, что был раньше.
Он всё ещё стоял, не в силах уйти.
Ему нужно было повернуться, но ноги не двигались.
Перед глазами накладывалась бледная улыбка.
Щёки и уши горели.
«Так нельзя. Это же…»
От одной мысли, что она улыбнулась, вся суровая тренировка, воспоминания о регрессиях, вся выдержка — всё рухнуло в один миг.
— …Молоко остынет. Вкуснее, пока тёплое, — голос дрожал.
Он старался сохранять спокойствие, протянул ей кружку.
Оделли помедлила, потом послушно взяла и выпила.
Рудвиль естественно поднёс мадленку к её губам.
Она так же послушно взяла и медленно жевала.
Глядя на эти маленькие, медленные движения, он чувствовал, как сердце тает.
Как будто насторожённый котёнок впервые позволил взять себя на руки — чувство, которое не описать словами.
И в этот момент Оделли едва слышно прошептала:
— ...
— Простите? Не расслышал.
Голос был слишком тихим, она упорно смотрела только на подол платья.
По-прежнему не глядя на него, она очень тихо прошептала:
— …Спасибо.
Рудвиль не мог отвести взгляд.
Вдруг мелькнула мысль: коснуться кончиками пальцев её пылающих ушей.
Той ночью Оделли крепко спала.
Несколько раз вздрагивала и покрывалась потом от кошмаров, но рядом всё время был тот, кто ни на секунду не отходил.
Рудвиль так и не сомкнул глаз, навсегда запечатлев в сердце её лицо того дня.
И только тогда он понял.
Почему он посвятил свою прошлую жизнь только мечу, почему, получив Кристалл Возвращения, он подумал о том, чтобы спасти её и сбежать вместе, и почему он был готов к бесконечным регрессиям.
Почему он так глупо преследовал только одного человека.
Всё потому, что он полюбил её.
Осознав это, Рудвиль вспыхнул до кончиков ушей.
Грудь обожгло, дыхание перехватило.
— А…
Началась лихорадка первой любви.
* * *
На следующее утро.
Время раздачи еды, как обычно.
Рудвиль с подносом вошёл и вдруг замер на пороге.
Оделли сидела на кровати, но сегодня всё было иначе.
Она не лежала спиной, как всегда.
Она смотрела прямо.
На него.
На Рудвиля.
— …Доброе утро, госпожа.
Он окоченел, потом с трудом заставил себя подойти — ноги и руки двигались одновременно, будто он маршировал.
Оделли молчала.
Но и взгляда не отводила.
Лицо по-прежнему безэмоциональное, губы сжаты, но в глазах Рудвиль увидел что-то другое, чем вчера.
Это, по крайней мере, не было «отказом».
Он собрался поставить поднос, когда она тихо спросила:
— Ты сказал, тебя зовут Ру?
— !.. Да.
Он и не надеялся, что она запомнит имя.
Он так заикался, как идиот, но ей удалось разобрать.
— Странное имя.
— …
Рудвиль не мог ответить, что это прозвище дала ему она, и просто перевёл глаза.
Он осторожно поставил на поднос блюдце с мадленками и обезболивающее.
— Для начала вам лучше выпить лекарство. Исследователи скоро придут...
Она некоторое время пристально смотрела на обезболивающее, затем, держа его в руке, сказала:
— …В следующий раз просто разбуди.
— Простите?
— Нельзя так просто прикасаться губами к чужим. Пусть я и Очиститель, и для тебя не человек…
От этих слов Рудвиль забыл всё, что хотел сказать, и сосредоточился только на фразе «и для тебя не человек».
Его взгляд мгновенно изменился.
— Не говорите так.
Голос стал ниже, серьёзнее.
Он забыл о стыдливости, посмотрел ей прямо в глаза и медленно продолжил:
— Вы человек. Больше, чем кто-либо. Единственная в моей жизни…
— Единственная?
— Единственная…
— Единственная — что?
— …
Оделли посмотрела ему в лицо и вдруг спросила прямо:
— ...ты влюблён в меня?