Глава 164

Акт третий. У той могилы нет имени.

— В теле моего сына притаилось ужасное чудовище, — отец произнёс это глухим, скорбным голосом.

Испещрённый страхом и мукой взгляд скользнул по его лицу и вновь вернулся к седому жрецу в облачении.

— Вы и сами прекрасно знаете о проклятии, что течёт в жилах рода Сиекан… — в голосе отца внезапно проступила густая ненависть. — Мой дед обладал «дьявольскими глазами». Он видел не только людские сердца, но и саму судьбу. Все благоговели перед ним и боялись. Но я-то знал истинную суть той силы. То была… пагубная, нечестивая сила, отвергнутая божественным промыслом.

Глаза отца блеснули и обратились к алтарю молельни.

На белоснежном мраморном постаменте были высечены герои, причастные к основанию империи Роэм, и язычники, сражавшиеся против них.

Долго и пристально разглядывая изваяние, отец заговорил, словно в исповеди:

— В прошлом наши предки желали сокрушить мир, опираясь на эту силу. Колдовством они попирали чужие народы, проливали их кровь, дабы принести жизненную силу духам земли. Верили, что обагрённые кровью земли навеки станут нашим уделом.

На миг стихнув, отец поднял взгляд. Лучи, пробившиеся сквозь витражи, придали его глазам странное сияние. Он казался одержимым.

— Но алчность предков была безжалостно сокрушена перед апостолами Господа. Если вспомнить преступления нашего народа Кан, мы по праву должны быть рабами победителей. Но милосердный Творец принял нас, грешных, в число Своего народа. В благодарность род Сиекан поклялся служить империи верой и правдой.

Взгляд отца вновь опустился на него. Он ясно понял: всё сказанное было обращено именно к нему.

Отец долго, с мукой в глазах, всматривался в него и, словно изнемогая под тяжестью мыслей, продолжил:

— До сих пор мы хранили эту клятву, исполняя долг верных сынов имперской церкви и преданных слуг императорского дома. И всё же, еретическая кровь, текущая в жилах Сиекан, до конца так и не иссякла. Она была у моего деда, а теперь... у моего сына.

Тонкие губы отца мелко дёрнулись, будто он силой подавлял то, что подступало изнутри.

Ему было любопытно, что за эмоции сдерживает отец. Отвращение? Или скорбь?

Отец, выдержав паузу, словно собирая то, что волновало его в груди, наконец решительно перешёл к сути:

— Я хочу вырвать из него звериную натуру и заново выковать его как достойного наследника. Для этого мне нужна помощь Великого Храма.

Доселе молчавший старый жрец с трудом подыскал слова:

— Юный господин ещё слишком юн. Как и прежде, лучше дождаться, пока он подрастёт, и лишь затем приступить к наставлению…

— Этого недостаточно, — отец резко оборвал его. — Многие на Востоке до сих пор не сумели отказаться от старых верований. Если позволить ему расти среди них, мой сын окончательно утратит идентичность подданного империи. Его нужно как можно скорее увести далеко от этой земли.

Жрец окинул мальчика взглядом, полным недоумения, словно пытаясь понять, что же в этом крохотном человеческом существе способно внушить столь беспредельную тревогу правителю Востока.

Он тоже не понимал. Что же отец разглядел в нём, что обрёл такую уверенность?

Когда он молча поднял глаза, зрачки отца стали чёрными, как бездна.

— Я чувствую. Что-то, что когда-то обитало в телах моих предков, есть и в этом ребёнке... Если мой сын вырастет, следуя своей природе, эта земля будет охвачена великим хаосом.

С этими словами, похожими на пророчество, фигура отца странно расплавилась, словно восковая свеча.

Сияние, окутывавшее молельню, угасло. Мир перевернулся, и в ушах зашумело.

Где-то с грохотом захлопнулась железная дверь.

И в следующее мгновение он понял, что вновь оказался в ледяной одиночной келье.

Его то и дело приводили сюда — за то, что он нарушал монастырские порядки и смел ставить под сомнение наставления жрецов.

Он не ведал, что толкало его на это бессмысленное сопротивление. Понимал лишь одно: результатом глупого сопротивления были лишь жестокие наказания.

Он знал: умнее было бы хотя бы притвориться покорным. Но что-то внутри него отказывалось склониться.

Может, то самое свирепое, о котором говорил отец, и толкает его на самонаказание.

Из-за этого он вынужден был терпеть бесконечные муки. Если не исправить в себе это нечто, он никогда не выберется из этой серой тюрьмы.

Он сопротивлялся себе, не желавшему сломаться. Он боролся с собой, желавшим яростно бороться. Если в нём действительно притаилось ужасное чудовище — он сам вырвет его своими руками.

Это яростное желание открыло перед ним странное видение.

В застывшем времени он оказался лицом к лицу с огромным чудовищем — источником всех его мук.

Каждый раз, когда его запирали в тесной тёмной комнате, каждый раз, когда его жестоко били, он вновь и вновь принимал решение и теперь пошёл исполнять его.

В его руке уже был белый кинжал. Он вонзил его в тело зверя, смотрящего на него сверху.

Крупное горячее тело дёрнулось, содрогнулось, взревело болью. Он снова и снова заносил клинок, пока туша, покрытая чёрной шерстью, не обмякла.

Но шесть алых глаз всё ещё смотрели на него.

Дрожащей рукой он коснулся залитого кровью тела. Холодное, застывшее сердце больше не билось.

Теперь он сможет избавиться от страданий?

Вдруг он почувствовал, как по щеке что-то течёт. Коснувшись лица, он понял, что всё было мокро от слёз.

Почему он плачет?

Смущённым взглядом он снова посмотрел вниз. На месте шестиглазого чудовища лежал белокурый мальчик.

Он увидел своё собственное лицо, застывшее в белизне.

Холодные капли падали на него. Но слёзы скорби тут же высохли. И видение рассеялось.

Проснувшись, он понял: что-то в нём умерло навеки.

Откуда-то донёсся запах крови.

Баркас очнулся от тревожного сна и посмотрел на выход из палатки. Только что взошедшее бледное утреннее солнце рассеивало холодный свет.

Он наблюдал за ним, чтобы определить время, затем встал, взял ножны и вышел наружу.

Перед ним тянулись ряды армейских шатров и наспех сооружённая военная база.

Пробираясь сквозь суетящихся солдат, он подошёл к линии обороны.

На частоколе висели головы мятежников, которых он собственноручно казнил несколько дней назад. Некоторое время он смотрел на пустые глазницы, выклеванные стаями птиц, затем поднялся по лестнице и осмотрел захваченную территорию.

Перед ним раскинулся Бельдис — один из ключевых северных крепостных узлов — и широкая западная равнина. Из-за пересечённого рельефа этой земли с множеством ущелий, Бельдис был одним из немногих открытых пространств, где могли собраться крупные силы для полноценного сражения.

Почти все обозы и войска, направлявшиеся на юго-восток Балто, проходили через этот регион. Значит, взяв Бельдис, они фактически изолировали Балто.

«Скоро можно будет попытаться начать переговоры о мире».

Прислонившись к перилам, он открыл прикреплённую к поясу флягу и смочил рот.

Дворяне Северного союза, поняв, что загнаны в угол, вскоре отвернутся от сил, возглавивших мятеж.

Они попытаются замять ситуацию, избрав нового правителя с проимперскими настроениями.

Если убедить императорский дом и заключить мирный договор — эта затянувшаяся война наконец завершится.

«Ещё два месяца… максимум три, и я вернусь в Кальмор».

Он тяжело вздохнул и грубо провёл рукой по взъерошенным волосам.

С момента начала гражданской войны прошло уже больше двух лет. За это время он навещал замок Раэдго при каждой возможности, но после перехода боевых действий в активную фазу приходилось довольствоваться лишь донесениями гонцов о ситуации в своих владениях.

В последний раз он видел её полгода назад.

И то всё ограничилось лишь наблюдением за её состоянием издалека. Это был первый раз, когда он оставлял замок на столь долгий срок, и он сильно нервничал.

Он получал регулярные донесения о её состоянии от управляющей прислуги и доверенных людей. Но строки на бумаге не могли успокоить его.