Глава 166

Он молча смотрел на застывший кончик пера. Чернила растекались от очина ^[1], образуя на письме безобразное пятно. Он небрежно скомкал испорченный лист и отшвырнул в сторону, и тут мужчина, стоявший напротив, с тревогой снова заговорил:

— Но из-за того волка, кажется, начали ходить дурные слухи о великой герцогине. И, похоже, участились трения с вассалами герцогского дома.

Баркас открыл ящик стола, вытащил новый лист бумаги и поморщился

— Трения?

— Нет-нет, ничего серьёзного. Просто… тот волк слишком уж агрессивный, — мужчина почесал затылок, ответив как-то неловко. — Солдаты, кажется, испытывают перед ним страх.

Баркас прищурился.

— Это магическое существо причиняло вред окружающим?

— Нет, вовсе нет. Пока мы оставались в Кальморе, я наблюдал за ним очень внимательно. Он лишь скалится и пугает окружающих, — мужчина поспешно замотал головой. — У него просто невероятный инстинкт защиты и… собственничества по отношению к своей хозяйке. Похоже, он ужасно не любит, когда кто-то приближается к герцогине. Если не подходить к ней слишком близко, ведёт себя тихо. Он очень предан её высочеству и очень умён, поэтому не похоже, что он будет нападать на людей без причины.

Он говорил это так, словно пытался заступиться за зверя, затем перевёл дух и тише добавил:

— Просто… он слишком крупный. Одного его рычания достаточно, чтобы люди вокруг почувствовали угрозу жизни.

Баркас задумчиво опустил взгляд на стопку писем сбоку на столе. Он уже догадывался, что из-за ужасного волка возникают проблемы. От подчинённых, приставленных для её безопасности, начали поступать донесения с завуалированными жалобами на этого волка.

И его ответ на такие донесения всегда был один и тот же: если появятся хоть малейшие признаки угрозы для неё или зверь причинит кому-то прямой вред — устранить силой. Но если реального вреда нет — не трогать.

Тот факт, что голова волка до сих пор на своём месте, означал лишь одно: никого он ещё не тронул.

Следовательно, предпринимать какие-либо меры он не собирался.

Ропот жрецов и вассалов по поводу того, что она держит при себе чудовище, его нисколько не волновал. Раз она счастлива, какая разница, кого она растит — магическое существо или отродье дьявола?

Если только Талии станет лучше...

В тот миг образ её, рыдающей под дождём, вспыхнул в его сознании, словно ожог.

Он резко отогнал наваждение и холодным голосом произнёс, фактически выставляя собеседника за дверь:

— Если закончил болтать, можешь идти. Разве ты не должен покинуть ущелье до наступления темноты?

— Нет, вы же сами спросили… — пробурчал мужчина с недовольством, но всё же вздохнул и повернулся к выходу. Однако вдруг, словно что-то вспомнив, остановился и протянул Баркасу свёрнутый пергамент.

— Чуть не забыл. Собственно, ради этого я и пришёл.

Баркас сузил глаза, глядя на свиток в его руке.

— Что это?

— Депеша от его высочества наследного принца.

В письме, написанном прямым почерком характерным для секретаря, содержалось довольно прямое предложение о том, что наследный принц желает его участия в осаде Блодара.

Баркас с безразличным лицом пробежался глазами по документу, но на последней строчке остановился.

[Помните о клятве, что вы дали.]

Он долго вглядывался в эту фразу, затем поднёс письмо к огню свечи. Повернувшись к Эдрику Любону, который выглядел ошеломлённым, слегка кивнул подбородком:

— Если всё, иди.

Мужчина приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но промолчал и вышел из шатра.

Баркас ослабил воротник мундира, который стягивал шею словно петля. Буквы на пергаменте, который медленно съёживался над свечой, извивались, как маленькие черви.

Он долго смотрел, как огонь пожирает бумагу, затем снова опустил высохший кончик пера в чернильницу.

Вероятно, ему не придётся участвовать в осаде Амасека. Стоит императору предложить переговоры, и Северный союз широко распахнёт ворота перед императорской армией.

И всё же, чтобы унять вечно ноющего Гарета, нужно хотя бы продемонстрировать готовность передвинуть войска.

В конце письма вассалам Баркас дописал, что планирует вернуться до конца этого лета, и запечатал его сургучом.

Когда послание достигнет замка Раэдго, уже будет ясно, куда качнётся исход войны. Он собирался сделать так, чтобы оно решилось как можно скорее.

* * *

Бледный свет лился на выцветший, пепельно-серый мир. Женщина с призрачно бледным обликом протянула свою белую, с просвечивающими венами, руку к нему, стоящему одиноко у входа в белоснежный сад.

— Почему стоишь там? Иди же сюда.

Он поднял взгляд на женщину с чёрными волосами, стоявшую к солнцу спиной. Хотя… возможно, её волосы вовсе не были чёрными. Он никогда не видел их настоящего цвета. В чёрно-белом мире она одна выделялась резким контрастом света и тени, вот и всё, что он мог понять.

Женщина мягко улыбнулась, подбадривая:

— Не бойся. Здесь безопасно.

Её тон был похож на тот, которым успокаивают пугливых животных.

Он шагнул в сад. Между аккуратно подстриженными кустами показалась мраморная беседка. На длинной скамье под ней тесно прижавшись сидели двое детей и во все глаза уставились на него.

Женщина, положив руки им на плечи, сказала с гордостью:

— Поздоровайтесь. Это мои дети. Они тебе приходятся младшенькими.

Он подошёл ближе и посмотрел на малышей. У обоих были тёмные волосы и большие глаза, но впечатление они производили совершенно разное. Мальчик выглядел так, будто ужасно зол на весь мир, а девочка с двумя косичками вот-вот должна была расплакаться.

Он с недоумением посмотрел на заплаканное лицо девочки. И тут ребёнок, чьи пухлые щёки дёргались, внезапно разразился пронзительным плачем.

— Айла.

Женщина поспешно подняла дочь на руки и стала тихонько похлопывать её по спине.

Он молча наблюдал за происходящим, когда вдруг что-то ударило в него с липким шлепком.

Он обернулся. Мальчик с вымазанным в чём-то тёмном лицом швырял куски липкого торта, лежавшие на столе.

— Ты мне не нравишься! Уходи!

— Гарет! Что ты творишь!

На крик женщины к беседке бросились служанки и начали успокаивать разбушевавшегося мальчика.

Он, измазанный сладкой липкой массой, просто ждал, пока эта суматоха уляжется.

Наконец девочка перестала плакать. Передав её няньке, женщина подошла к нему.

— Мне очень жаль, Баркас.

Она достала платок и стала осторожно вытирать сахарный сироп и крем с его лица. Тёмные глаза перед самым его носом блестели от слёз.

— Как же так… Я обязательно строго поговорю с Гаретом.

— …Со мной всё в порядке, — он разжал губы, решив избавить её от лишних извинений.

Глаза женщины удивлённо расширились, а затем сузились.

Он не понял такого выражения. Что её так обрадовало?

— Наконец-то ты заговорил. Я уже боялась, что ты не сможешь никогда говорить.

Он нахмурился. Ему просто не было нужды открывать рот раньше. Он и подумать не мог, что она считала его немым.

— Пойдём. Я дам тебе новую одежду.

Она улыбнулась так чисто и просто, что трудно было поверить, будто перед ним императрица. С каждым шагом за ней его тень становилась всё длиннее, а лёгкие детские шаги всё тяжелее.

Вскоре он уже стоял перед дверью просторной спальни в сюрко с вышитым гербом императорского рыцарского ордена. Поправив одежду, он постучал в дверь.

— Войди, — раздался изнутри знакомый голос.

Он толкнул ручку, и перед глазами открылся уютный покой, украшенный старинной мебелью и коврами.

Переступая с ноги на ногу и оглядывая комнату, он остановил взгляд на окне.

Женщина, сидевшая перед террасой и безучастно смотревшая на сад, обернулась к нему с бледной улыбкой на губах.

— Спасибо, что пришёл.

В тот миг он почувствовал запах смерти.

— Говорят… вы пытались покончить с собой.

От его обвиняющих слов улыбка исчезла. Он жестоко добавил:

— Зачем вы это сделали?

— Зачем я так поступила… я и сама не знаю.

Женщина пробормотала потерянным голосом:

— Все говорят, что я это сделала… но, честно, я ничего не помню. Очнулась уже лежащей в постели.

Опустошённый взгляд снова скользнул к окну.

— Зачем же я так поступила? Надеялась, что, увидев, как я умираю, он пожалеет? Или… что наконец поймёт, насколько я была ему дорога?

Она слегка усмехнулась — сухо, безжизненно.

— Служанки выли надо мной, а я… я даже тогда искала только его лицо. Глупо, правда?

Он не ответил.

Увидев молчаливое осуждение на его лице, женщина словно осела, её лицо исказилось.

— Ты всё равно никогда меня не поймёшь. Когда мы впервые вытащили тебя из того места… ты был таким несчастным. Я хотела хоть как-то исцелить тебя, вернуть способность чувствовать, — она вздохнула. — А теперь… теперь я завидую тебе.

---

Примечание:

↑1. Очин — это лишенная опахала, обычно полупрозрачная часть пера, которая крепится к телу птицы.