Глава 168

В тот миг женские глаза сверкнули зловещим блеском. Пальцы, впившиеся ему в тыльную сторону ладони, сжались с невероятной, почти немыслимой силой. Давление было таким, будто его руку зажали стальными тисками.

Вслед за этим из её потрескавшихся губ заструился древний восточный язык:

— Эта клятва станет мощным заклятием, которое опутает тебя. Ты будешь обязан сдержать своё слово до последнего вздоха. Несмотря на это, ты можешь сказать, что твоя клятва действительна?

Вокруг послышались резкие испуганные вдохи. Казалось, все решили, что императрица применила древнее колдовство народа Кан.

И ему самому стало казаться, что это может быть не так уж далеко от истины. Баркас отчётливо чувствовал, как неведомая сила обвивает его, затягивая невидимые путы.

В голове вспыхнул вопрос:

«Почему она так далеко заходит?»

Когда-нибудь он действительно обретёт огромную военную мощь, но до того момента ещё бесконечно далеко. Сейчас влияние, которым он обладал, было более чем ничтожным. Однако императрица держалась так, будто от его ответа зависела судьба её собственных детей.

Внезапно он вспомнил слухи о том, что у неё есть дар предвидения.

Может быть… она увидела в будущем нечто, из-за чего решила так крепко привязать его к себе?

Стоило ему поднять на неё взгляд, полный сомнения, как строгая маска на её лице тут же треснула.

Он понял: она колеблется.

Лицо, выбеленное болью, постепенно покрывалось холодным потом. Казалось, что жизнь покинет её в любую секунду, и она бесследно угаснет.

Баркас осторожно накрыл её руку своей — вены и сухожилия на тыльной стороне ладони женщины выпирали, как натянутые струны. Глаза императрицы широко распахнулись.

Даже решившись на жестокость, она не смогла стать до конца безжалостной. Он знал: она действительно любила его по-своему. Но он не мог вернуть ей ничего из того, что когда-то получил. Поэтому хотя бы сейчас, в конце её жизненного пути, он хотел подарить ей каплю спокойствия.

Немного помедлив, он ответил языком, что был выжжен в самой глубине его души.

— До самого последнего вздоха… моя клятва останется в силе.

Тогда в её взгляде смешались облегчение и вина.

Сквозь дрогнувшие ресницы скатилась слеза и упала на бледную щёку.

— Извини. Мне так жаль. Я не попрошу тебя простить меня.

— Прошу, не говорите так. Я…

— Ты не понимаешь, чем ты пожертвовал, — она перебила его. — Тебе ведь всего тринадцать. И всё же я… сделала с тобой такое, отлично зная, что так нельзя.

Пустой взгляд императрицы медленно повернулся в сторону её детей. Чернота, расползшаяся по зрачкам подобно туши, понемногу отступала, возвращая глазам их естественный цвет.

Долго, с выражением раскаяния и глубокой печали, она смотрела на близнецов, затем снова повернулась к нему.

— Баркас Раэдго Сиекан, ты считаешь, что в твоей жизни нет никакого смысла… Но однажды придёт день, и ты найдёшь нечто, что заставит тебя жить. И тогда ты пожалеешь об этом мгновении.

Её помутневшие глаза медленно закрылись.

Она с хрипом втянула воздух и прошептала сухим, надломленным голосом:

— Тогда можешь меня ненавидеть сколько угодно.

Он уже собирался сказать, что никогда такого не будет, но из её рта вырвался сухой, хриплый кашель.

Верховный жрец бросился к ней и обрушил на её тело целительную силу, однако лицо императрицы всё сильнее темнело, истончалось.

Увидев, что мать вот-вот испустит дух, близнецы разрыдались в голос. Они вцепились в её иссохшие руки, прильнув к кровати.

Он сделал шаг назад и смотрел на происходящее, когда маркиз Ористейн положил ему руку на плечо и вывел в коридор.

— Не бери близко к сердцу последние слова императрицы. После того как болезнь резко обострилась, её часто мучают видения.

Оказавшись в безлюдном месте, маркиз тяжело вздохнул.

— Похоже, и разум её стал подводить. Боюсь, она не протянет и до конца месяца.

За последние месяцы мужчина словно постарел на десяток лет.

Глядя в окно, в котором отражались ярость и тоска, маркиз тихо произнёс:

— Я благодарен тебе за сегодняшнее. Благодаря тебе её величество смогла хоть немного облегчить сердце.

Его крупная рука с печаткой рода легла ему на плечо.

Очевидно, маркиз считал, что всё произошедшее было всего лишь маленьким спектаклем, призванным утешить умирающую женщину. Исправлять его заблуждение он не стал.

Императрица надела ему на шею ошейник. Он прекрасно это понимал, но его это не тревожило. С того самого дня, когда он появился на свет в доме Сиекан, он был окован цепями долга.

Что добавит ещё одно звено? Великий дом герцога поддержит законного наследного принца, а он последует воле своего рода.

Слушая чьи-то приглушённые рыдания в глубине коридора, он пошёл дальше.

Бесконечный тёмный тоннель тянулся перед ним. Казалось, он шагал по кишкам исполинского змея. Неизвестно, сколько он так брёл, но в какой-то момент дождь коснулся его кожи.

Перед глазами раскинулся сад, заросший чёрными розами.

Все растения, что так любила императрица Бернадетт, были вырваны с корнем. Зато роскошные звероподобные цветы распахивали свои бутоны, похожие на внутренности животных.

Он пересёк влажный сад, окутанный липким воздухом, и направился к заднему двору. Сквозь поток дождя смутно вырисовывалась крыша Великого собора.

После смерти Бернадетт он покинул покои, подаренные императрицей, и переселился в жильё жрецов при соборе. Прошло семь лет с тех пор, как она вытащила его из зала наказаний.

Некоторые священнослужители смущались жить бок о бок с наследником великого дома, но верховный жрец и старшие служители приняли его с доброжелательной теплотой. Будто никаких тёмных событий в прошлом и не было.

Они приняли его, как блудного сына, и вновь погрузили в строгую, аскетическую жизнь, где все желания были жёстко ограничены.

Но теперь это не тяготило. Более того — даже приносило странное спокойствие.

Лишь тогда он понял: где-то в глубине души он всё это время испытывал вину перед императрицей за то, что не смог оправдать её надежд.

Он сожалел, что не смог вернуть чувствительность, которую она так хотела ему вернуть. Но он не хотел ничего чувствовать. Холодная пустота была удобнее.

Теперь он начал понимать учение жрецов.

Чувства — это яд, что разъедает разум.

Император, опьянённый красотой, потерял честь и свернул на путь греха.

Императрица, ослеплённая любовью, имея в руках всю власть мира, сама ввергла себя в несчастье.

Такие разрушительные эмоции ему были не нужны.

Он поднял взгляд к свинцовому небу и продолжил путь.

И тогда — среди дождя, льющегося словно туман, — он увидел маленькую девочку.

Он так и не понял, почему остановился перед той ямой.

Даже достигнув конца жизни, он не сможет объяснить, что заставило его оказаться там именно в тот день и столкнуться с ней, и что побудило его заговорить первым.

Но одно было несомненно: в тот день, в том месте, он нашёл то, чего не хотел находить.

Осознание этого пришло лишь спустя много времени.

Ничего не понимая, тринадцатилетний он протянул руку девочке, стоящей в грязи.

— Держись.

Её глаза, слишком большие для крохотного лица, расширились, словно фонари.

Немного поколебавшись, девочка робко двинулась к нему, но вдруг опустила взгляд на руки, крепко сжав что-то у груди, и помотала головой.

— Нельзя. У меня кое-что в руках.

Он прищурился и внимательно посмотрел на маленькие побелевшие пальцы.

— Это что-то важное?

— Нет, не важное.

— Тогда выбрось.

— Пусть и неважное, но выбросить не могу.

Девочка сердито уставилась на него.

Эти слова почему-то задели его за живое.

Он отбросил всё, что не было важным. И мир становился яснее. Что бы она ни держала, оно точно не стоило того, чтобы стоять под дождём по щиколотку в грязи.

Он хотел сказать ей это, но вступать в спор с ребёнком, на голову ниже его, ему не хотелось. Поэтому вместо этого он присел и легко подхватил её.

Девочка вздрогнула от неожиданности, но он, не давая ей вырваться, одним движением поднялся по скользкому топкому склону.