/
Том 1
115 из 153
Четвёртая регрессия, пятая жизнь.
Маленький домик в горах.
Пробиваясь по ещё не растаявшему снегу, Рудвиль, задыхаясь, без стука распахнул дверь.
Старик внутри удивлённо обернулся.
— Ч-что такое?
— Я пришёл учиться фехтованию.
— …
«Кто этот сумасшедший пацан?»
Рудвиль, не давая старику опомниться, отрезал:
— Основы мне не нужны. У меня уже уровень младшего рыцаря. Тело ещё не готово, но за месяц приведу в порядок. Учите меня тому, что после этого.
— Ты…
— Я знаю, что бездарен.
Он жёстко перебил:
— Скелет не тот, тощий, слабый — всё знаю. Мне плевать.
— …
— Хоть тело развалится, хоть умру — не важно. Дайте хоть сейчас деревянный меч. Времени нет. Пока вы будете решать, я уже начну махать во дворе.
— Ну и псих…
Старик, словно говоря «на, возьми и проваливай», толкнул ногой деревянный меч к его ногам.
Рудвиль поднял его.
И молча начал махать.
Первый.
Второй.
Тысячный.
Пока рука не станет достаточно крепкой, чтобы кого-то защитить.
В прошлой жизни, пока Оделли лежала в постели, он обегал всех лекарей и аптекарей в поисках лекарства.
И везде слышал одно и то же:
— Вот это да, вы ищете лекарство, до которого может дотянуться разве что император.
— Настолько редкие лекарства — это то, что могут получить только аристократы, причём самые высокопоставленные.
— Импортные каналы? Вы сын какого-нибудь герцога? Или наследник торговой гильдии?
— Это лекарство давно не продаётся по всей империи. Ну, если через чёрный рынок… Сколько вы готовы заплатить?
Единственное, что он должен был получить в этой жизни, чтобы спасти Оделли — власть.
Лекарство, которое могло спасти Оделли, нельзя было получить ни за деньги, ни за усилия.
Оно попадало в руки только тех, кто обладал властью.
Значит, нужно подняться на такую высоту, где никто не посмеет отказать.
Возможно, именно тогда он и сошёл с ума.
* * *
Когда он стал достаточно сильным, чтобы защитить хотя бы себя, он встал перед пунктом набора солдат.
Ситуация на фронте была ужасной.
Мелкий пограничный конфликт на юго-востоке быстро перерос в полномасштабную войну за торговые пути.
Местные влиятельные аристократы объединились с морскими городами-государствами и подняли мятеж. Империя потеряла несколько территорий.
Император под лозунгом «возвращение земель» объявил массовый набор.
Безымянный бывший раб-подросток, добровольно записавшийся в армию.
Его бросили на самый передний край строя.
У него не было ни толстой брони, ни прочного щита.
Только тонкая железная пластина, притянутая к рваной ткани, да тупое копьё.
«Живой щит», который должен был бежать первым навстречу вражеским рядам.
Сзади раздалась команда, спереди — рёв.
Тысячи, десятки тысяч копыт врезались в землю, как гром.
Пыль ещё не поднялась, а отчаяние уже опустилось.
В этом аду Рудвиль сжимал копьё и двигался только на инстинктах.
Кровь, порох, пот, моча.
Шатающиеся солдаты, несущиеся над ними копыта.
Он бежал сквозь место, где жизнь угасала без передышки.
Уворачивался от кричащих врагов, переступал через обугленные тела, цеплялся за копьё, чтобы не упасть.
Земля дрожала от криков и столкновения стали.
Сухая трава вспыхнула, стрелы посыпались дождём.
Он слишком близко услышал, как стрела вонзилась в глазницу солдата рядом.
Опоздал на шаг.
Кровь брызнула.
Губы обдало металлическим вкусом, в глазах на миг побелело.
В центре войны в голове крутилась одна мысль: «Остановишься — станешь таким же».
Он бросился вперёд без оглядки.
Не было ни тренировки, ни стратегии.
Он должен был выжить, а враг должен был умереть.
Он вонзил копьё в чьё-то тело — не из ненависти, а из ужаса и отчаяния.
И в этот миг… кончик копья вошёл ему в бок.
Слишком легко. Слишком банально.
* * *
Когда он снова открыл глаза — знакомый синий свет.
Регрессия.
* * *
На следующем поле боя он продержался дольше.
Прятался за ямами, крепко держал щит.
Но стрела всё-таки задела шею, потом меч полоснул по бедру, и колени подкосились.
Сапоги, топчущие его.
Раздавленные рёбра.
Кровь хлынула в рот.
И он умер.
Снова.
* * *
Двадцатая, двадцать первая, двадцать вторая…
Дальнейшие регрессии слились в сплошной туман.
Обожжённая кожа, бледные трупы, раны, кишащие личинками.
Крики товарищей, плач бегущих солдат.
Регрессия, а затем снова смерть.
Твёрдое чувство в груди.
Вопрос «зачем я это делаю?» и изначальная цель «спасти её» — всё смывалось кровью и безумием.
Он ломался каждый раз и в следующей жизни учился чему-то новому.
Как уворачиваться.
Как полностью скрывать присутствие.
Как игнорировать чужую смерть.
Как вонзать меч в человека.
Как не закрывать глаза, когда брызжет кровь.
Пятидесятая регрессия.
Зная, когда он умрёт, он в этот момент повернул голову, чтобы избежать стрелы, и отбил копьём меч, от которого не успел увернуться.
Так он начал выживать.
Привык.
Попал в поле зрения командира взвода, выбрался из роли живого щита.
Впервые получил нормальную броню и настоящий меч.
Продержавшись несколько битв, он стал «тем, кто выживает».
А «тот, кто выживает», вскоре стал «победителем».
* * *
Сотая регрессия.
Примерно тогда с его лица исчезли эмоции, он стал молчаливым и спокойно ел среди запаха крови.
Повтор за повтором.
С каждой регрессией мастерство меча росло так, будто впитывалось в саму душу.
От живого щита на передовой до полноценного рыцаря, а затем и до получения титула за заслуги.
Прошло неисчислимое время.
Виконт? Мало.
Граф? Всё ещё недостаточно.
Герцог? Неплохо, но до цели далеко.
Нужно стать как минимум великим герцогом, правителем целого великого герцогства, — только тогда появится хоть какой-то шанс достать лекарство.
И вот однажды, когда он на миг закрыл глаза, переводя дыхание…
«…Оделли».
Её лицо… не всплывало.
Последние слова, ощущение её губ на его щеке — всё отчётливо помнилось.
Сотни жизней, в которых он клялся её защитить.
Это осталось.
Но…
Как она улыбалась? Сначала поднимались уголки губ или первыми изгибались глаза?
Голос был чуть ниже или чище, чем в воспоминаниях?
Шрам на ключице был слева или справа?
Как только он попытался вспомнить, её контур расплылся.
Сердце ухнуло вниз.
— …Чёрт.
Он схватился за волосы.
Но пустота не уходила.
Сколько бы он ни пытался удержать, воспоминания рассыпались, как осколки разбитого стекла.
Оставалось только: холодеющее тело в его объятиях, голос, который никогда не вернётся, имя, которое он не мог забыть.
Это было больнее смерти.
Тогда он понял.
Почему за сотни регрессий он ни разу не пошёл к ней.
Потому что страх снова увидеть её смерть был сильнее сотен войн и сотен смертей.
Он бессознательно избегал этого ужаса.
Сам оттолкнул подальше то лицо, которое хотел защитить больше всего.
Эта правда вонзилась в грудь, как кинжал.
Он крепко зажмурился, потом открыл глаза.
Бурлящие чувства били в грудь волнами.
«Так нельзя. Нельзя позволить ей исчезнуть».
Рудвиль поднял голову.
Нужно выбраться из этого проклятия, где даже лицо любимого стирается.
Нужно вернуться.
К ней, пока она ещё жива.
Чтобы не забыть.
Нет, чтобы вернуть.
Медленно вытащил меч.
И без колебаний приставил к горлу.
— В-ваша светлость?!
Рядом раздался голос адъютанта — смесь недоумения и ужаса…
Чвяк…
Кровь хлынула фонтаном, и время снова поглотило его.
Примерно триста десятая регрессия.
* * *
Точка возврата всегда пятнадцать лет.
Подросток сразу пошёл искать Оделли.
Уверенности, что сможет спасти, не было.
Просто… невыносимо хотел её увидеть.
По дороге в подземную лабораторию не было никаких препятствий.
Все переменные быстро устранялись.
Ничто не могло его остановить.
Документы из архива он давно выкрал, детей из других лабораторий выпустил в суматохе.
Прежде чем взвыла тревога, он дошёл до последней цели.
И увидел её.
Тринадцать лет.
Маленькая, слишком тихая девочка, которая казалась готовой рассыпаться от одного прикосновения, сидела в углу лаборатории, пусто глядя в воздух.
Потрескавшиеся губы, опущенные плечи.
Небесно-голубые глаза, полные одиночества, будто она одна на целом свете.
Он застыл на месте.
Оделли.
Жива.
Дышит.
Оделли подняла голову.
Увидев тощего мальчишку, смотрящего на неё, вздрогнула и сжалась ещё сильнее.
— …Ты кто?
Тоненький голосок.
Испуганный взгляд, осторожный тон, полный недоверия к незнакомцу.
— Как ты сюда попал?
Ещё ничего не знающая, совсем маленькая она.
Но живая.
Всё внутри него рухнуло.
Плечи задрожали, грудь сдавило, горло обожгло.
Человек, которого он так хотел защитить, но ни разу не смог.
Нет, человек, которого он избегал из страха, что не сможет защитить.
Рудвиль шагнул к ней, она ещё сильнее сжалась.
Он опустился на колени и тихо прошептал:
— Прости. Я опоздал.
Оделли моргнула и посмотрела на него.
— Меня зовут Рудвиль.
— …Герой Рудвиль?
— Да. Я пришёл спасти тебя.