/
Том 1
119 из 153
Жить должна была ты.
Умереть должен был я.
Но сейчас все эти аксиомы перевернулись с ног на голову.
Рудвиль застыл на месте, будто пазл, который он с таким трудом собрал, кто-то одним движением руки безжалостно разрушил.
— Ру, чего ты там встал посреди дороги?
Он поднял голову: тринадцатилетняя Оделли улыбалась ему под солнцем.
Этот момент был до боли ярким, словно идеально законченная картина великого мастера.
Рудвиль, стиснув зубы, в смятении смотрел на реальность, в которой что-то кардинально пошло не так.
Но даже в этом ощущении неправильности она просто спокойно улыбалась.
Подол платья колыхался на ветру, небесные глаза искрились, как поверхность озера.
Оделли помахала кольцом, которое только что отобрала у него, и шутливо сказала:
— У меня куча вопросов. А тебе мне нечего сказать? Например… с каких пор ты меня знал, с каких пор любил — вот это всё.
— …
— Притворяться бесполезно, дурачок. Не отпущу, пока не расскажешь всё до конца.
Голос девочки был звонким и невинным.
Но за этой улыбкой Рудвиль слышал другой голос:
— Теперь моя очередь защищать тебя. Поэтому, чтобы я могла защитить тебя... пожалуйста, вернись.
Эта фраза вонзилась в мозг, как кинжал.
Дыхание перехватило, сердце будто вырвали и разодрали на куски.
Защищать её.
Это всегда была обязанность Рудвиля.
Он прожил тысячи жизней ради этого, умер тысячи раз ради этого.
И в конце концов всё-таки спас её.
«…Спас?»
Озарение ударило, как молния.
Да.
Я всё-таки спас тебя.
После тысяч регрессий каким-то чудом спас.
Восторг, безумие, облегчение, ощущение абсолютной полноты и, возможно, освобождения — всё это до сих пор было выжжено в самой глубине души.
Смерть и вечный покой — вот цена, которую он заплатил.
Так почему же…
«Почему я здесь?»
В тот миг, когда он это осознал, девочка перед глазами начала медленно расплываться.
Мир, из которого он состоял, пошёл трещинами, как треснувшее стекло.
Треск.
Сцена раскололась на тысячи осколков, каждый из которых отражал другое время.
Он увидел себя — разрушающего города до руин, сносящего храмы, обращающего против себя всю империю и беснующегося в одиночку.
— …
Это уже законченная история.
Прошлое, к которому нельзя прикоснуться.
Он — мёртвый, выполнивший всё, что должен был выполнить.
Его место было в конце жизни, в гробу, засыпанном холодной землёй.
Но…
«Это что, ад?»
Неужели он получает наказание, бесконечно переживая тысячи неудач и сожалений?
«Но здесь Оделли… значит, всё-таки рай…»
Увы, ни то, ни другое.
Горячие капли, обжигающие руку, как ожог, — это было слишком живое, настоящее ощущение.
Рудвиль наконец понял.
Всё это время он, оставаясь живым, заглядывал в свои собственные воспоминания.
Он был так подавлен их яркостью и бесконечностью, что забыл даже, зачем сюда пришёл.
«...Я пришёл, чтобы вернуть воспоминания».
Он сам добровольно нырнул сюда.
Вспомнив цель, Рудвиль уставился на тысячи осколков воспоминаний.
В каждом — она, с сияющими голубыми глазами.
Да.
«Голубоглазая женщина».
Конечно, это ты.
Всегда была ты.
Был ли хоть один раз, когда это была не ты?
Рудвиль в чёрной пустоте начал пробираться вперёд, руками раздвигая стеклянные осколки, преграждавшие путь.
Каждое прикосновение заставляло осколок вспыхивать, и забытые воспоминания вставали перед глазами.
По мере того как он просматривал воспоминания, его сердце, которое было пустым, словно в нём была дыра, начало наполняться.
Ему нравились даже те небольшие изменения в манерах, взглядах и привычках, которые менялись от одной жизни к другой.
Потому что они казались уникальным светом, присущим только Оделли той жизни.
Ему было всё равно, что иногда она настороженно относилась к нему или даже ненавидела его.
Ему было всё равно, какой она была, лишь бы она была жива.
Любая Оделли из любой жизни.
Из любого времени.
Он любил их всех без исключения.
Не было ни единой причины не любить.
Но…
— Чёрт.
Рудвиль стиснул зубы и сжал осколок в руке.
В тот миг, когда осколок безжалостно раскрошился в пыль, ещё одно забытое воспоминание выжгло мозг, как клеймо.
«Сейчас... время этим заниматься?»
Он и так был достаточно безумен, но теперь окончательно терял рассудок.
— Оделли, слышишь?
Он бормотал в пустоту, как идиот.
Ответа, конечно, не было.
— Что значит «я тебя защищу»?
— …
— Что значит «я вернулась, чтобы спасти тебя»?!
— …
— Чёрт возьми, отвечай!
Грудь тяжело вздымалась.
Что, чёрт подери, происходит?
Как выбраться из этого проклятого болота воспоминаний?
Вдруг мелькнуло самое первое воспоминание.
— Если пойдёшь прямо туда, сможешь сбежать. …Так что живи.
— Живи. Это моя последняя просьба.
Тогда Оделли истощила себя, очистив его раны, и тихо умерла.
Не собирается ли она снова, как тогда, выбрать смерть ради него?
Рудвиля охватила паника.
Почему так невыносимо тревожно, почему перед глазами всё белеет от дурного предчувствия?
Прямо сейчас, в этот самый момент, не умирает ли она где-то ради него — это безумное ощущение, откуда оно?
— ...Нет.
Отчаяние.
Одно-единственное чёткое чувство пронзило сердце.
Цель вернуть воспоминания теперь не имела значения.
Прямо сейчас ему нужно было спасти её, а не воспоминания.
У него возникло странное убеждение, что с неполными воспоминаниями он может повторить ту же ошибку, упустив самое главное.
«Как я тебя спас?»
Он должен вспомнить это.
Любой ценой.
Рудвиль стиснул зубы.
До сих пор воспоминания возвращались медленно, будто он проживал их заново — видимо, защитный механизм, чтобы разум не разрушился.
Но теперь такой роскоши нет.
Время течёт.
— …Всё давай.
Голос хрипел.
— Все воспоминания... отдай.
В тот же миг пространство окутала тяжёлая тишина.
Сверкающие, как стекло, осколки чуть повернулись.
Все острые концы направились в одну сторону.
— Сейчас. Немедленно. Всё.
Как только слова закончились, тысячи осколков одновременно устремились к нему и накрыли сознание.
Острые воспоминания рвали плоть, дробили кости, выгребали мозг.
Тысячи времён, тысячи смертей и одна-единственная любовь.
Всё разом поглотило его разум.
И в самой глубине наконец всплыла последняя жизнь.
На самом деле он завершил технику «передачи и обращения жизни» не в самой последней регрессии.
Впервые он создал её, когда у него ещё оставались сотни попыток.
— …А, наконец-то.
После бесчисленных экспериментов, провалов и новых попыток он наконец держал в руках возможность.
Он был уверен, что на этот раз действительно сможет её спасти.
И первое, что он тогда почувствовал… освобождение.
— А, наконец-то… я смогу тебя спасти.
— Теперь я могу умереть. Могу умереть… ха-ха!
Он разразился безумным смехом.
Эта проклятая жизнь… эти бесконечные регрессии… эта череда боли, потерь и отчаяния… теперь можно закончить.
Сжечь своё тело дотла, даже пепел отдать ей как удобрение.
С радостью отдам всё.
Наконец-то спасу тебя и умру сам.
Если это не вечный покой — тогда что?
…Но.
С того раза и до самой последней-последней жизни он так и не активировал технику.
Нет, не смог активировать.
— …Я хочу встретить вместе с вами ваш тридцатый день рождения.
Он захотел жить.
С ней.
Родить тех детей, о которых она мечтала.
Сына и дочь.
Смотреть, как они растут, бегают, смеются, ссорятся, становятся взрослыми, как мы вместе стареем…
Чтобы окончательно отбросить эту привязанность, понадобилось ещё несколько сотен смертей.
В конце концов он активировал технику только в самой последней жизни, когда попыток больше не осталось.
Взял её смерть на себя, спас её и умер сам.
Ощущения этого последнего момента холодно ожили.
Наполняющее чувство искупления.
Жизнь, которую он с радостью отдал.
И правда, которую так и не успел сказать.
Все эти воспоминания нахлынули волной — быстро, безжалостно.
И в этот миг.
Крах.
Мир, из которого он состоял, рухнул перед глазами, стена сознания разлетелась.
Сквозь трещины хлынула реальность.
Дыхание вырвалось хрипом.
Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот взорвётся, свет, ворвавшийся в глаза, жёг зрение.
Холодный пот стекал по спине, удары в ушах удерживали сознание.
Все чувства взорвались одновременно.
И Рудвиль открыл глаза.