Глава 11

С того дня Талия почти перестала есть. Она просто не могла поверить, что в еде не окажется чего-то ужасного.

Няня, не понимая причины, лишь раздражалась, считая, что девочка просто капризничает.

Талия молчала, питаясь лишь фруктами и мёдом, которые женщина изредка приносила в качестве перекуса.

Одиночество больше не имело значения. В самом роскошном и шикарном месте на свете ей приходилось бороться с голодом.

Иногда она была настолько голодна, что нехотя притрагивалась к пище, которую приносили слуги. Но всякий раз в еде оказывались черви, крысы или клубки закрученных волос, происхождение которых было совершенно неизвестно.

После нескольких таких случаев она совсем перестала есть. За несколько недель её лицо осунулось, потеряв былую миловидность.

Даже бестолковая няня наконец заподозрила неладное и помчалась к императрице, крича, что её единственная дочь умирает.

Благодаря этому Талия впервые за несколько месяцев увидела лицо своей матери.

— Как же ты до такого дошла?

Это были первые слова Сеневьер, когда она, будто напрочь забыв о существовании дочери, явилась в малый дворец.

Смотря на мать, цветущую, как летний цветок, Талия, вся измученная и сломленная, не смогла сдержать слёз. Ярость клокотала внутри, когда она видела это невинное, безмятежное лицо.

Она хотела закричать, спросить, как можно быть такой эгоисткой. Но вместо слов из груди вырвались рыдания.

Талия рыдала, как младенец, и выложила матери всё — от ужасающих выходок слуг до всего, через что ей пришлось пройти.

Сеневьер молча сидела у изголовья кровати и слушала её историю до конца.

Талия подумала, что мать молчит, сдерживая гнев. Что её поразили страдания единственной дочери и она просто не находит слов.

Грубо размахивая руками, Талия потребовала:

— Мама! Заставь их прекратить издеваться надо мной! Немедленно сделай что-нибудь, чтобы никто больше не смел меня обижать!

— Почему я должна это делать? — спросила Сеневьер, склонив голову набок.

От неожиданного ответа Талия онемела. В глазах императрицы читалось только искреннее любопытство — как у человека, который действительно не понимает, почему ребёнок, подвергшийся насилию, обращается к ней за помощью.

— Талия, этот дворец — твой. Все слуги здесь — твоя собственность. Тебе уже девять лет. Ты устраиваешь маме истерику просто потому, что не можешь справиться с одной из своих вещей?

Девочка лишилась дара речи. Сеневьер вздохнула с искренним разочарованием, прижав руку к щеке дочери.

— Ты — дочь императора. Я не понимаю, как ты могла позволить этим ничтожествам помыкать собой. Мне ужасно стыдно, что моя дочь настолько беспомощна и слаба.

— Ма... мама...

Сеневьер задумчиво смотрела на свечу у окна. На её до жути прекрасном лице не было ни капли гнева из-за жестокого обращения, которому подверглась её дочь. Только лёгкое разочарование, раздражение, а также глубокие раздумья о том, как вразумить бестолковое дитя.

Талия почувствовала, будто перед ней не человек, а насекомое, умело имитирующее человеческий облик.

После долгой паузы Сеневьер щёлкнула пальцами и сказала:

— Вот что. Я оставлю тебе одного хорошего стражника. Мужчина, которого я долго дрессировала. Если научишься с ним обращаться, он тебе пригодится.

С этими словами она встала, как будто всё было решено. Талия в панике схватила её за край платья.

— Мне никто не нужен! Я хочу быть с мамой!

На лице матери мелькнуло отвращение. Девочка побледнела от шока. Сеневьер по одному отлепила пальцы дочери от своей одежды и, склонившись к ней, с досадой цокнула языком:

— Талия, всё это началось с меня. Но знаешь, почему никто не кладёт крыс в мой суп?

Дочь застыла, как мышь перед змеёй, не в силах вымолвить ни слова.

Сеневьер ласковым тоном продолжила:

— Почему вода для купания всегда тёплая и ароматная, почему мой стол всегда ломится от яств... Почему они не осмеливаются сделать со мной то, что делают с тобой… Хочешь, мама откроет тебе этот секрет?

Её губы, алые, как кровь, нежно коснулись уха:

— Они не смеют, потому что боятся меня, — сказала она. — Некоторые из них даже испытывают нечто вроде благоговения. Хотя, конечно, куда больше тех, кто испытывает ко мне отвращение и презрение. Но даже они относятся ко мне с опаской, а не как к объекту для издевательств. Потому что я — воплощение угрозы.

Она пристально посмотрела в глаза дочери. Талия заметила, как в глазах матери клубится что-то тёмное и зловещее.

Сеневьер выпрямилась и напоследок произнесла:

— Запомни: сильное и прекрасное вызывает страх и зависть. Но прекрасное и слабое… просто топчут. Особенно в этом дворце. Если не хочешь, чтобы тебя безжалостно растерзали хищники, которые в будущем придут за тобой, постарайся хотя бы не выдать своей слабости.

С этими словами она ушла. Оставив за спиной дочь, окончательно сломленную и опустошённую...

В ту ночь Талия снова и снова прокручивала в голове её слова.

Слабых топчут. А Сеневьер и не подумает защитить дочь, позволив ей быть растоптанной.

Наверное, так себя чувствует побеждённый воин, потерявший последний оплот. Тело сотрясала дрожь от страха перед тем, что может случиться дальше.

И даже если с ней будут обращаться ещё хуже, никто не придёт её защитить. Если даже собственная мать отвернулась, разве же император взглянет на незаконнорождённую дочь, которая была пятном на его имени?

Сжавшись под одеялом, Талия в тревоге грызла ногти. В памяти всплывали ноги слуг, мелькавшие перед глазами, пока её выворачивало на каменный пол. Беспечные шаги ступали вокруг её измождённого, жалкого тела, беспомощно распластавшегося в луже собственной рвоты… Ей совсем не трудно было представить, как эти ноги топчут её, будто ничтожное насекомое.

Глаза жгло, словно они полыхали. Мама была права. Скоро её просто раздавят, не оставив и следа.

И всё потому, что она сама признала себя виновной. Именно чувство вины сделало её слабой.

Стоило ей начать вести себя так, будто она заслужила всё это, как они тут же поняли: она не станет сопротивляться. В её сутулой спине, потупленном взгляде, запинающейся речи… они сразу распознали жертву — и дали волю своей жестокости.

С первыми лучами солнца Талия окончательно поняла, что должна делать.