Глава 115

Как раз в этот миг сквозь редкие облака прорвался резкий порыв ветра. За свирепо разметавшимися прядями волос силуэт Сеневьер расплылся в дымке.

Застывшая, словно изваяние, Талия опустила взгляд на пруд, по глади которого расходились круги. Больнее самой вести резало сердце то, что Сеневьер превращала её мучения в потеху.

Подавив внутреннюю сумятицу, Талия с трудом выдавила ровный, бесстрастный голос:

— Неужели вы проделали такой путь лишь затем, чтобы пересказать мне подобные слухи? Похоже, у вашего величества больше свободного времени, чем я думала.

— Разве может это быть правдой.

От её сухого ответа интерес императрицы, казалось, угас, уголки губ опустились.

— Я же говорила: хотела собственными глазами увидеть, как живёте ты и твой муж. А если получится, попытаться склонить великого герцога Сиекана, — из её уст сорвался вздох с ноткой разочарования. — Но ничего не подействовало, ни на крупинку. Похоже, твой муж во что бы то ни стало намерен возвести Гарета на трон.

— И чего же вы тогда ожидали? — Талия нервно рассмеялась. — Полагаете, одного лишь брака со мной хватило бы, чтобы он тут же переменил сторону?

— Не могу сказать, что у меня не было таких надежд вовсе, — бесстрастно ответила Сеневьер, глядя на крепостные стены, окрашенные закатом.

Одинокий лист, подхваченный ветром, коснулся её щеки. Сеневьер ловко перехватила его, завертела на кончиках пальцев и, раздавив, продолжила:

— Баркас всегда, по крайней мере, когда дело касается тебя, реагировал эмоционально. Я давно заметила, что нечто в тебе его задевает. Потому и ждала, что ты будешь действовать настойчивее, сильнее его расшатывая.

Отпустив рассыпавшийся лист на ветер, Сеневьер повернула голову к Талии. Та, уловив в её взгляде упрёк, застыла с каменным лицом.

Императрица ещё некоторое время смотрела на разочаровавшую её дочь с укоризной, затем перевела взгляд на рыцарей, ожидавших вдали.

— На деле твой муж, похоже, весьма за тебя переживает. Было даже любопытно видеть, как он насторожился, будто я могу причинить тебе вред.

— ...

— Но, увы, ты для него, похоже, не настолько важна, чтобы он нарушил свои давние клятвы.

Талия, смотря на неё с побледневшим, лишённым румянца лицом, с трудом собрала рассыпающееся выражение лица. Она и так это знала; не было смысла вновь ранить себя этим.

Она упрямо вскинула голову:

— Мне… всё равно, кого поддерживает Баркас. Станет императором Гарет или Астрос — ко мне это отношения не имеет! Так что не вздумайте втягивать меня в вашу войну, мама.

— Ты уже часть этой войны.

Её зрачки, чёрные как бездна, вдруг оказались совсем близко. Склонившись, императрица произнесла так, словно запечатлевая это в её сознании:

— Это решилось в день твоего рождения. Как думаешь, Гарет, став императором, позволит тебе просто существовать?

Талия беззвучно шевельнула губами, возражений не нашлось.

Суровым голосом Сеневьер вынесла приговор:

— Гарета нисколько не будет заботить, что ты — великая герцогиня Востока. Он скорее начнёт вражду с домом Сиекан, чем оставит тебя в покое. Баркас Раэдго Сиекан, кажется, верит, что сумеет остановить Гарета, но не понимает: ради этого ему придётся убить его собственными руками.

Слова, похожие на пророчество, вонзились между позвонками.

Не давая ей опомниться, Сеневьер продолжила натиск:

— В вопросах чувств твой муж почти слепец. Заперт в цитадели рассудка и потому никогда не видит истинного человеческого безумия. Он не видит ни ненависти Гарета, ни любви Айлы. Он не понимает, насколько разрушительна ненависть и до какой степени любовь может обезобразить человека. Твой муж в конечном итоге поспособствует гибели тебя, меня и Астроса.

Талия, будто отрицая сказанное, попятилась. Но тут крепкие пальцы впились ей в кожу.

Крепко сжав плечи дочери, Сеневьер наконец перешла к сути:

— Так вот, Талия, ты должна помочь мне.

— Я… что я вообще могу? У меня нет никакой силы…!

— Ты должна родить наследника дому великого герцога.

Взгляд Талии оледенел. Казалось, мысли испарились.

Даже в этой круговерти, когда даже свист ветра казался далёким, требование Сеневьер звучало неумолимо:

— И воспитать этого ребёнка другом Астроса. Чтобы твой сын стал преданным слугой моего сына, так же, как твой муж верно служит Гарету.

— Пр-прекратите эту чушь! — крикнула Талия, вырываясь. — Одной меня мало — теперь вы хотите использовать ещё не родившегося ребёнка ради ваших амбиций? Почему я должна? Почему я…!

— Потому что это и есть твой путь к спасению, — голос Сеневьер стал ещё жёстче. — Почему ты не понимаешь, если Астрос не станет императором, конец настанет и тебе. Гарет — и твой враг. Все эти десять лет ты настойчиво теребила раны этих детей. Неужели ты думала, что, покинув дворец, сможешь избежать этой кармы? Даже жениха Айлы ты у неё отняла.

— Но это вы заставили меня…!

— Все решения принимала ты.

Яростный голос пресёк её оправдания.

— Даже если не по моей просьбе, ребёнка тебе всё равно придётся родить. Если ты не произведёшь наследника, к разводу тебя принудят не только Гарет, но и восточные дворяне. И как тогда поступит твой муж?

На губах Сеневьер скользнула колкая усмешка:

— Ответь, Талия. Пойдёт ли Баркас Раэдго Сиекан против наследника престола, против Айлы, против собственной крови и своих вассалов, лишь бы защитить тебя?

На миг оцепенев от жестокого вопроса, Талия затем почти срывающимся голосом закричала:

— Если Баркас захочет развода — пусть! Если Гарет хочет моей смерти… пусть! Я вообще не просила, чтобы меня рожали…!

Она выла, как зверь, загнанный в угол, и вдруг осеклась: презрение, проступившее в глазах Сеневьер, мгновенно выжгло остатки сопротивления.

Женщина, которая некогда была всем её миром, смотрела теперь с отвращением.

— Знаешь ли ты? Многие животные бросают слабых детёнышей. Так повышаются шансы выживания для них самих и для других потомков.

Талия с потерянным, опустошённым лицом смотрела в эти тягучие глаза. Сеневьер наконец произнесла вслух то, что долгие годы говорила лишь взглядом:

— Но человек, в отличие от зверя, не может так легко отказаться от собственного дитя. Вот почему я до сих пор тебя не бросила.

Пальцы, нежные, как лепестки цветов, коснулись её бледной щеки, словно вся жизнь покинула её. И лишь тогда Талия поняла, что плачет.

Имитируя материнский жест утешения, Сеневьер прошептала у самого уха:

— Ты не поверишь, Талия, но у меня тоже есть чувства. Я испытала их в день твоего рождения. Ты, столько похожая на меня, была прекрасна, и мне доставляло радость смотреть, как ты растёшь. Именно это чувство не позволило мне избавиться от тебя, даже когда ты стала бесполезной.

За непрерывно набегающими слезами облик матери расплывался, но голос звучал всё отчётливее:

— Так что больше не разочаровывай меня.

Талия прикусила губу. На языке смешались горько-солёный вкус слёз и металлический привкус крови. Ком в горле не давал дышать.

— Ты поняла, о чём я?

С трудом кивнув, она почувствовала на своих веках прикосновение губ, холодных, как лёд. Вот, наверное, как ощущается поцелуй мертвеца.

Талия подняла взгляд на Сеневьер, которая довольно улыбнулась, затем опустила взгляд на сад, где уже сгущались сумерки. В опускающемся сумраке их переплетённые тени вытянулись, как уродливое чудовище.