Глава 144

* * *

По мере того как зима становилась всё глубже, живот заметно округлился.

Перемены, которые сначала казались лишь чудом и поводом для гордости, вскоре обернулись настоящим бедствием. Ребёнок рос, и нагрузка на тело увеличивалась.

Талия, стонущая от боли, будто поясница готова переломиться, осторожно попробовала сменить положение. Но как бы она ни легла, от боли не было спасения.

— Не хотите повернуться на этот бок? Я помассирую вам поясницу, — осторожно предложила Марисен, с сочувствием глядя на неё, страдающую от боли.

Талия сразу кивнула. Она терпеть не могла, когда к её телу кто-то прикасался, но сейчас было не до капризов.

— Поднимите ноги чуть-чуть. Если подложить подушку, вам будет хоть немного легче.

— Вот так…?

Когда она слегка подняла колени, женщина просунула между ними подушку.

Талия выдохнула. Боль в пояснице почти не утихла, но ноющая ломота, стекавшая по ногам, немного ослабла.

— Если будет больно, сразу скажите.

Женщина, наклонившись над кроватью, начала массировать ей поясницу, точно рассчитав силу нажатия.

Талия протяжно застонала и вытянула затёкшие ноги.

Целительница, скользнув руками вниз, внимательно ощупала напряжённые мышцы и тихо спросила:

— Ноги всё ещё болят?

— Что за вопрос. Конечно, ужасно болят.

— Если вам совсем тяжело, не поджечь ли вам немного снотворной травы?

Талия прищурилась и внимательно посмотрела на её лицо. На спокойных чертах читалась лишь искренняя забота.

— Это… не повредит ребёнку?

— Вы уже вошли в период стабильности, так что не должно быть больших проблем.

Талия с тревогой посмотрела на живот.

Ей отчаянно хотелось хоть на минуту избавиться от боли, но она боялась, что это навредит малышу.

Пока она была в раздумьях, Тиуран, перебирающая поленья перед камином, внезапно вмешалась в разговор:

— Лучше не использовать лекарства. Ведь до сих пор не выяснено точно, какое влияние снотворная трава оказывает на плод.

Марисен злобно метнула на неё взгляд.

— Неужели ты думаешь, что я дам её высочеству вредное средство? Я и раньше прописывала роженицам обезболивающее, и ни разу проблем не было.

— Но ведь всегда бывают исключения…

— Хватит.

Талия резко пресекла их перебранку. У неё не было ни настроения, ни терпения слушать этот тихий спор.

— Какая разница, если я приму лекарство, а когда проснусь, снова будет больно? Я просто потерплю.

— Но из-за боли вы и спать не можете. Так можно до истощения довести себя…

— Сказала же, хватит! Если будешь ворчать, уходи.

Талия, довольно резко оттолкнув её руку, натянула одеяло до головы. У неё не осталось сил, чтобы вести бессмысленные споры.

Увеличенная матка давила на нервы искривлённого таза, отчего и без того больные ноги ужасно немели, а судороги в икрах стали появляться чаще.

Боль в пояснице с каждым днём усиливалась. Мысль о том, что ей придётся терпеть эти муки до лета, казалась невыносимой.

Талия слегка надавила руками на выпячивающийся низ живота.

Под натянутой кожей почувствовалось лёгкое шевеление. Негодование, которое начинало закипать в душе по отношению к ребёнку, тут же растаяло.

И всё же, когда малыш родится, она собиралась пожаловаться ему:

«Ты причинил мне ужасную боль. Но я всё стерпела. Так что слушайся меня всегда. И люби меня больше всех на свете. Я тоже буду любить тебя больше всех».

Погруженная в эти мысли, она, кажется, в какой-то момент забылась сном.

Очнувшись от лёгкого прикосновения ко лбу, Талия подняла веки и увидела над собой Баркаса. Тот смотрел на неё из полумрака, и она всколыхнулась, приподнимаясь.

— Когда ты пришёл?

— Только что вернулся со службы. Ложитесь обратно.

— Не хочу. Я так долго лежала, что поясница болит.

Отстранив руку, пытавшуюся уложить её, она села, прислонившись к подушкам, и внимательно оглядела его в парадной форме.

В тёмно-красном дублете с характерной для Востока роскошной вышивкой и чёрных кожаных сапогах он выглядел как сама суть благородного и элегантного аристократа.

— Был какой-то приём? — спросила Талия с подозрением, разглядывая наряд, более торжественный, чем обычно.

Баркас спокойно расстегнул пуговицы дублета и ответил:

— Я просто присутствовал на собрании дворян.

— В последнее время собрания участились, да? Что-то случилось?

— Ничего. Лучше скажите, зачем вы сменили комнату? — Баркас внезапно проявил признаки недовольства и сменил тему.

Талия, обхватив колени руками, неловко опустила глаза.

— Из-за меня ты тоже не можешь спать. Думаю, будет лучше, если до родов мы будем спать в разных комнатах.

— Бросьте эти бессмысленные заботы, — Баркас довольно резко произнёс это и наклонился к кровати.

Талия, поняв, что он хочет поднять её на руки, отодвинулась к краю.

— Мне так удобнее, — тихо сказала она.

Его глаза сузились.

Баркас несколько секунд молча смотрел на неё, потом сел на край кровати и холодно произнёс:

— Разве вы не говорили, что вам неудобно, если я не буду прислуживать вам рядом?

— Тогда — да. Но сейчас всё иначе.

— Что именно иначе?

Талия, глядя на его сильный, чётко очерченный силуэт, опустила взгляд на своё тело, завёрнутое в тонкую ночную рубашку.

Грудь, распухшая, как у коровы, живот, вздутый, как у жабы — всё это казалось отвратительным.

Худая фигура, что была прежде, была не особенно привлекательна, но теперь, когда тело расплылось и набухло, ей становилось противно смотреть на себя.

Независимо от радости от появления ребёнка, её собственная внешность, не такая элегантная, как у Айлы, и не такая чувственная, как у Сеневьер, постепенно начинала казаться жалкой.

Подтянув одеяло к плечам, она раздражённо бросила:

— Тогда мне не было так больно.

— Тем более я должен быть рядом, чтобы ухаживать за вами, — Баркас нахмурился и снова протянул к ней руку.

Талия вздрогнула и повернулась в сторону, но его длинная рука тут же обвила её спину, не дав уйти.

В одно мгновение он посадил её себе на колени, и она в панике натянула подол ночной рубашки до самых щиколоток.

Но Баркаса, казалось, интересовала лишь её поясница.

Он твёрдой ладонью начал мягко массировать мышцы возле позвоночника, и, заметив её страдальческое лицо, нахмурился.

— Так сильно болит?

Талия посмотрела на него заплаканными глазами.

Этот мужчина, вероятно, совершенно не понимал её желания не показывать своё изуродованное тело.

Она знала, что это глупо, но с девяти лет хотела быть для него самой красивой на свете. И осознание того, что теперь это невозможно, доводило до отчаяния.

— Да, больно до смерти, — вместо того чтобы честно признаться в этом, Талия просто капризничала. — Несправедливо! Почему только мне так больно? Хотела бы я, чтобы тебе было больно хотя бы наполовину так же, как мне.

— ...Тогда почему ты спишь в другой комнате, а не мучаешь меня рядом? — Баркас погладил её спину и уговаривающе прошептал.

Ненадолго её сердце смягчилось от этого нежного голоса, но как только его рука опустилась на её округлившийся живот, она быстро подняла колени и свернулась калачиком.

— Не трогай. Не хочу.

— Почему не хочешь? — на лице мужчины, всё это время терпеливо уговаривавшего её, появилась некоторая резкость. Видимо, его терпение наконец лопнуло.

Баркас глубоко вдохнул и тихо спросил:

— Это мой ребёнок. Почему ты в последнее время не позволяешь мне даже прикоснуться к нему?

— Не твой.

От этих слов, вырванных словно каприз, его лицо холодно застыло.

Талия ощутила, как сердце сжалось, но всё же упрямо продолжила, делая вид, будто говорит спокойно:

— Пока он не появится на свет, это только мой ребёнок. Я ношу его, терпя такую боль, поэтому справедливо, что право собственности принадлежит мне.

От этих упрямых слов на лбу Баркаса прорезалась глубокая складка.