/
Акт 2. Отчаяние цвета пепла
156 из 246
В тот момент вновь послышался плач, который немного утих.
Лицо Талии исказилось в ужасной гримасе. Этот раздирающий душу звук становился всё более невыносимым.
Она до боли хотела заставить его умолкнуть, но осознание того, что не может ничего сделать, разрывало ей внутренности.
Она сжала живот, где будто вонзился нож, и ладонью ощупала свой плоский осунувшийся живот.
В тот миг в каком-то уголке разбитого сознания внезапно всплыла безумная мысль:
«…Можно просто начать всё заново».
Она смутно чувствовала, что мысли текут в ненормальном направлении, но её разум уже наполовину растаял и исчез.
Она безучастным взглядом уставилась на лицо мужчины, окружённое тусклым светом, и медленно протянула руку.
Подняв помятую тунику вверх, она обнажила крепкую талию, словно перетянутую канатом, и твёрдый живот.
Проведя по нему пальцами, она медленно повела ими вниз.
Схватив просторные штаны, которые любят носить восточные жители, и слегка потянув, она увидела напряжённые сухожилия, ведущие к паху, и твёрдо выступающие подвздошные кости.
Но дальше ткань не поддавалась — мешал туго затянутый кожаный ремень.
Талия попыталась нащупать и развязать его. От неуклюжих движений узел только сильнее затянулся. Почувствовав, как её охватывает нарастающее раздражение и тревога, она нервно дёрнула за ремень.
В тот же миг большая жилистая рука схватила её запястье.
Талия подняла голову. Расфокусированные голубые глаза мужчины уставились прямо на неё.
— Сейчас… что вы делаете? — голос, низкий и глухой, звучал с лёгкими нотками растерянности.
Талия, без тени смущения, спокойно ответила:
— Я… хочу снова зачать ребёнка.
Сонливость исчезла из его глаз.
Талия отвела глаза от лица, на котором застыло выражение недоверия, и снова потянулась к его поясу.
И, словно одержимая чем-то, пробормотала:
— Дай мне ещё одного. В этот раз я рожу здорового.
Тогда и мой ребёнок перестанет так горько плакать.
С отчаянным решением она просунула пальцы под слегка ослабленную ткань.
Баркас, до того застывший, как камень, резко сел и стиснул её запястья, словно петлёй.
Когда он попытался оттолкнуть её, что-то внутри Талии будто оборвалось.
— Почему… почему ты отвергаешь меня?! — закричала она голосом, будто внутренности кипели.
Лицо мужчины постепенно исказилось. В его расширенных зрачках пробежала дрожь.
Всё вокруг размывалось, а он — только он — оставался пугающе отчётливым.
Ощущая отвращение к самой себе, она яростно вывернула руки:
— Ты же говорил, что сделаешь всё, чего я захочу! Что исполнишь любое моё желание! Верни мне моего ребёнка! Моего ребёнка, которого ты даже не позволил мне обнять… верни мне его!
В тот миг она увидела, как в его глазах что-то рушится.
Он пробормотал что-то невнятное и схватил простыню, закутав её с головой.
Талия забилась ещё сильнее, словно рыба, попавшаяся в сеть.
— Лжец! Ты пустословный лжец! Обещал, что защитишь моего ребёнка, а сам даже не взглянул на него! Ты выбросил наше обещание, как ненужную тряпку!
Из её горла вырывались крики, настолько пронзительные, что даже ей самой они казались ужасными. Она была как одержимая.
Ослеплённая захлестнувшей яростью, она била его и царапала как могла.
Мужчина не шевелился, только крепче обнимал её, словно хотел принять на себя всю грязь, что из неё изливалась, — тяжело дыша, сжимал в объятиях её обезумевшее тело.
От этого она ощущала себя ещё более жалкой и ничтожной.
Лучше бы ты ненавидел меня. Так же, как я ненавижу себя.
Это я сама пыталась зачать ребёнка в таком теле.
Это я не смогла защитить своего ребёнка.
Я знаю. Так скажи же это! Скажи, что всё — моя вина! Что это я сама всё навлекла! Что это я убила нашего ребёнка!
Упади со мной в этот бездонный мрак. Скатись со мной в грязь. Разбейся, измучься вместе со мной.
С проклятием и мольбой она посмотрела на него.
В горящем от слёз взгляде отразилось его лицо — искажённое, мучительное. Однако он никогда не мог упасть на дно, где была она.
Нищей и жалкой всегда остаюсь только я.
Он — тот, кто делает меня всё более убогой, ничтожной…
Наконец Талия лишилась всякой воли и обмякла в его руках.
Порыв сухого ветра пронёсся по её груди, где всё уже выгорело дотла. Остался лишь пепел.
Тот густой пепел в животе она всё же выдохнула наружу:
— …Я больше никогда не поверю тебе.
Плотно прижатое тело ощутимо окаменело. Но он так и не сказал ни слова.
Только крепче сжал её в объятиях и, будто обессилев, откинулся спиной на изголовье кровати.
На них опустилась тишина, похожая на руины.
Она заметила, что плач ребёнка уже прекратился, но Талия не почувствовала никакого облегчения.
* * *
Вскоре по замку Раэдго поползли слухи, что у великой герцогини началось безумие.
Железная, как сталь, старшая горничная держала прислугу под строгим взглядом, заставляя всех молчать, но пересуды не утихали.
После того как она очнулась, всё время лишь спала, словно потеряв разум, а потом вдруг начала устраивать бурные сцены великому герцогу.
Слова отчаянной обиды и проклятий, которые она извергала, не раз и не два просачивались за дверь и эхом разносились по коридору.
Порой слышались звуки разбивающихся предметов, рвущихся тканей.
Когда после очередной вспышки служанки по зову вбегали в комнату, перед их глазами открывалась одна и та же картина: потерявшая сознание герцогиня и разгромленная комната.
Казалось, целым в этом хаосе оставался только сам великий герцог.
С лицом, холодным как лёд, он, будто ничего не случилось, отдавал спокойным голосом приказ позвать жреца.
Поражённые горничные без промедления исполняли его распоряжение.
Такое повторялось много раз.
Пока великий герцог оставался невозмутим, её безумные припадки становились всё чаще и сильнее. Сочувствия, что поначалу звучали в адрес великой герцогини, становилось всё меньше.
Многие шептались: да, потерять первенца — несчастье, но разве справедливо вымещать всю эту боль на великом герцоге?
Однако даже те, кто перешёптывался за спиной, столкнувшись лицом к лицу с её опустошённым лицом, не могли не замолчать.
Ещё осенью и зимой она гуляла по саду с румянцем на щеках, с мечтательным выражением. Теперь же, лишённая всякой жизненной силы, походила на призрак.
Те, кто иногда видел, как она, прорвав железную охрану герцога, выскальзывала из комнаты и бродила по замку, не могли не понять чувств герцога, терпеливо сносящего все её выходки.
С пугающе прекрасным лицом, на котором застыло пустое выражение, Талия, словно что-то ища, шла шаткой походкой, будто вот-вот растворится, как дым.
Не было человека, который, увидев её, не проникся бы жалостью.
Однако, хотя простая прислуга и жалела великую герцогиню, недовольство среди приближённых росло с каждым днём.
— Великая герцогиня всё так же?
Служанка Бриса, неся корзину с бельём по коридору, заметила, как по лестнице поднимался Дарен Дру Сиекан, и поспешно склонила голову.
Мужчина, окружённый рыцарями, подошёл ближе и почти требовательно повторил:
— Я спросил о состоянии её светлости великой герцогини.
— Её светлость… сейчас принимает лекарство и отдыхает, — ответила Бриса, хотя прекрасно понимала, что интересует его вовсе не физическое здоровье, а психическое состояние госпожи.
Мужчина холодно посмотрел на неё, потом тяжело вздохнул и протянул свиток пергамента с красной восковой печатью.
— Передай это его светлости великому герцогу.
Бриса поспешно поставила корзину на пол и приняла свиток обеими руками. Мужчина, не добавив ни слова, поднялся по лестнице.
Проводив его взглядом, Бриса, поняв, что поручение нужно выполнить немедленно, направилась к покоям великого герцога.
— Ваша светлость, можно войти?
Осторожно постучав, она услышала разрешение и вошла, стараясь не издать ни звука.
Похоже, великий герцог как раз переодевался после схватки с буйством жены: он закатывал рукава чёрной бархатной туники.
Мужчина бросил через плечо безучастный взгляд:
— В чём дело?
— Я проходила по коридору… и получила приказ передать это вам, ваша светлость.
Бриса вежливо поклонилась и протянула свиток.
Он взял его, сорвал печать и развернул.
По выражению его лица Бриса поняла, что содержание письма крайне неприятно великому герцогу.
Быстро пробежав глазами по строчкам и нахмурившись, он смял пергамент и бросил его в камин.
Затем раздался холодный резкий голос:
— Я ненадолго покину покои. Не спускайте с неё глаз.