Глава 179

Женщина, сверлившая алтарь взглядом, полным злобы, повернулась к нему и вызывающе улыбнулась.

— В следующий раз, может, прийти в бришине?

Лицо Баркаса окаменело.

Бришин — традиционный восточный наряд с крайне откровенным верхом. Стоило ему представить, как она, едва прикрыв плечи и спину тончайшим шёлковым платьем, пересекает главный неф Великого храма, у него под ложечкой засосало от гнева.

— Даже не мечтайте.

Слова, брошенные почти шёпотом, заставили её недовольно надуться.

— Да это же просто шутка. Чего так всерьёз реагировать?

Он ничего не ответил. Потому что знал: это была не шутка.

До травмы ноги она часто появлялась в провокационных нарядах, вызывая пересуды. Сейчас Талия напоминала ему ту прежнюю проблемную версию самой себя.

Он не мог понять, стоит ли радоваться этим переменам или, напротив, насторожиться. Он не желал, чтобы она и дальше пряталась в стенах замка, избегая чужих взглядов. Но и не хотел, чтобы она выставляла свою красоту напоказ и создавала проблемы.

Особенно ему нужно было положить конец её противостоянию с духовным лидером Востока.

— После окончания церемонии я намерен отдельно встретиться с верховным жрецом и обсудить вопрос этого чудовища… Кана.

Он наклонился к ней как можно ближе, стараясь, чтобы его голос не утонул в пении хора.

— Я договорюсь так, чтобы вас больше не порицали из-за него, поэтому, пожалуйста, воздержитесь от действий, провоцирующих ненужные трения с церковью.

— …Я и не собиралась намеренно устраивать проблемы.

Она вдруг смутилась и неловко опустила взгляд.

— Если они закроют глаза на существование Кана, я тоже не стану специально дразнить того занудного старика.

Он выпрямился, с облегчением отметив, что её тон смягчился.

Как раз в этот момент хоровое пение завершилось, и верховный жрец поднялся на кафедру.

Вознеся благословляющую молитву на древнем осирийском языке, он неспешно обвёл взглядом зал и заговорил громким, звучным голосом:

— Сегодня я хотел бы поговорить об искушении. В мире существует бесчисленное множество соблазнов, что толкают человека к греху. Мы всегда должны быть бдительны.

Вскоре жрец перешёл к пламенной речи о плотских соблазнах, ведущих к падению, о губительной красоте, что парализует разум. Баркас, холодно глядя сверху вниз на жёсткое лицо верховного жреца, скользнул взглядом по Талии.

Её лицо, поначалу будто бы облегчённое тем, что проповедь не касается угрозы магических тварей, постепенно застыло. Похоже, когда люди вокруг начали украдкой поглядывать в её сторону, она поняла: стрелы этой речи направлены именно в неё.

Он осторожно накрыл ладонью тыльную сторону её руки, лежавшей на подлокотнике.

— Не беспокойтесь. Я сделаю так, чтобы он больше никогда не позволял себе подобных речей.

Талия, будто собираясь что-то сказать, чуть шевельнула губами, а затем кивнула.

Он вновь перевёл взгляд на алтарь. Жрец продолжал, не скрывая, обрушивать на неё прямые обвинения. И, судя по всему, большинство собравшихся в храме верующих внимало его словам с неподдельным усердием.

Похоже, поговорить с ним нужно было как можно скорее.

* * *

Насильно усадив жену, которая упорно хотела его дождаться, в карету и отправив её в замок, Баркас направился прямиком в резиденцию верховного жреца. Будто ожидая визита, молодой жрец, исполнявший обязанности секретаря, без промедления провёл его в приёмную.

— Давно не виделись, великий герцог.

Когда он вошёл в скромную, но опрятную комнату, его встретил верховный жрец, сменивший торжественное облачение на простую серую рясу.

Баркас ответил коротким кивком и сел напротив старика. Жрец поставил перед ним чашку с поднимающимся паром и вежливо улыбнулся.

— До меня дошли вести о ваших подвигах на Севере. Я хочу выразить благодарность за вашу преданность империи. Уверен, и сам Бог взирал на вас с благосклонностью.

— Я пришёл не затем, чтобы выслушивать подобные любезности.

На резкий ответ лицо старика помрачнело. Баркас сразу перешёл к сути.

— Буду краток. Прекратите несправедливые нападки на мою жену.

— Почему вы считаете их несправедливыми? — верховный жрец возразил сухим, жёстким тоном. — Великий герцог не знает всей картины. Восточная церковь сейчас на пределе терпения. Если бы не мои увещевания, суд над еретиками состоялся бы уже давно.

Баркас выпрямился, оторвавшись от спинки кресла. Это звучало как прямая угроза её безопасности.

Подавляя желание размозжить упрямое лицо жреца, он изобразил выражение человека, услышавшего нелепую шутку.

— Вы слишком преувеличиваете. Моя жена всего лишь держит у себя одного волка. Если за такое отправлять на суд, на всём континенте Ровиден не останется ни одного мага.

— Они обращаются с магическими тварями лишь как с подопытным материалом. Но великая герцогиня относится к тому ужасному волку как к родному ребёнку, не так ли? — жрец, ответивший жёстким тоном, тяжело вздохнул. — Я до сих пор закрывал глаза на её поведение из сострадания к её положению. Я своими глазами видел, как тяжело было молодой герцогине после утраты ребёнка. Потому и делал вид, будто не замечаю, что она привязалась к столь опасному существу.

— В таком случае, продолжайте притворяться и дальше, — Баркас бросил это уже более резким тоном. — Я приму все меры, чтобы тот волк не причинил никому вреда. Прошу больше не тревожить мою жену.

— Дело не только в этом отвратительном звере.

Жрец опустил чашку и тяжело вздохнул.

— Вам ведь докладывали, что с прошлой весны великая герцогиня стала чаще покидать замок? Вероятно, ради прогулок с тем волком… однако она нередко бывала за пределами крепостных стен, в пригородах.

— И что в этом плохого? Прогулки за городом для смены обстановки — не преступление.

— Есть свидетельства, что великая герцогиня присутствовала на языческих сборищах, проходивших в тех местах.

Повисла зловещая тишина. Баркас какое-то время неподвижно смотрел на лицо жреца, а затем тихо усмехнулся.

— Вы дурно шутите.

— Я не настолько праздный человек, чтобы шутить подобным образом перед великим герцогом.

Жрец продолжил сурово:

— Речь идёт не о слухах, что ходят по рынкам. Это содержание докладов, лично представленных мне инквизиторами.

Баркас мгновенно ответил жёстко:

— Моя жена находится под постоянной защитой воинов дома Сиекан. Во время вылазок её сопровождает не менее десятка солдат. Вы хотите сказать, что она сумела оторваться от всей охраны и посетить языческое сборище?

— По словам инквизиторов, эти собрания проходили глубокой ночью, под утро. Разве герцогиня не могла тайно покинуть замок, пока все спали?

— Это грязная клевета, — Баркас понизил голос до глухого рыка. — Вам прекрасно известно, что у моей жены повреждена нога. И что она лишь недавно начала восстанавливаться. Вы всерьёз утверждаете, что в таком состоянии она обвела вокруг пальца всех дозорных и выбралась из замка?

Он откровенно усмехнулся.

— Даже сценарий третьесортного поэта был бы убедительнее.

— Я не собираюсь сейчас выяснять истину. Я лишь хочу, чтобы герцогиня прекратила сомнительные действия, пока дело не приняло дурной оборот.

Жрец устало откинулся на спинку кресла.

— И, кроме того, прошу вас содействовать в подавлении ереси, что в последние годы распространяется с пугающей скоростью.

Баркас хмыкнул.

— Вы сейчас обвиняете мою жену в ереси и одновременно просите о сотрудничестве с домом великого герцога?

— Если вы искорените язычников на Востоке, подозрения в адрес герцогини сами собой улягутся, — верховный жрец говорил мягко, увещевающе. — К тому же, по последним донесениям, еретики вступили в сговор с дикарями. Ради безопасности горожан было бы разумно, чтобы дом великого герцога возглавил карательную экспедицию.

От этого потока неприятных новостей Баркас сжал переносицу.

Он не мог полностью доверять словам этого лиса-жреца, но мысль о том, что по его землям будут рыскать инквизиторы, присланные осирийской курией, казалась ещё хуже. Возможно, действительно лучше было разобраться с этим самому.

Долго раздумывая, он наконец заговорил:

— Хорошо. Но у меня есть условие.

— Слушаю.

— Доклад, о котором вы говорили, должен быть уничтожен. И если когда-нибудь слова, подобные тем, что вы сегодня сказали мне, дойдут до чужих ушей…

Взгляд Баркаса внезапно стал ледяным.

— Тогда мы с вами встретимся уже в куда менее дружелюбной обстановке.

Жрец напрягся, но вскоре кивнул.

— …Я это запомню.