/
Акт 1. Эта любовь подобна проклятию
50 из 246
Лицо Талии перекосило от злости и она с силой ударила его по щеке.
— Омерзительный ублюдок! Ты не успокоишься, пока не испортишь мне всё?!
В темноте слабо блеснули его голубые глаза. Но выражение лица, с которым он смотрел на неё, было по-прежнему холодным. Этот непоколебимый хладнокровный взгляд был невыносим.
Талия вскинула руку и провела ногтями по его щеке. Баркас, не дрогнув ни на миг, перехватил её запястье и окинул взглядом весь переполошившийся лагерь.
Его ледяные глаза последовательно скользнули по лицам побледневших фрейлин, растерянных рыцарей и женщины, которая, закрыв обожжённую щёку, тихо всхлипывала.
Из его уст сорвался сухой вздох.
— Отведите её к лекарю.
Он едва заметно кивнул в сторону женщины и тут же повернулся.
Талия забилась, закричала:
— Кто тебе позволил! Эта женщина — преступница! Её нужно обезглавить прямо сейчас!
Краем глаза она заметила, как на шум сбежались люди и теперь перешёптывались, наблюдая за происходящим. Но ей было уже не до достоинства. Она закричала на весь лагерь:
— Проклятый ублюдок! Какой же ты рыцарь после этого?!
Но Баркас даже не моргнул.
Он молча пересёк пространство между шатрами и вошёл внутрь. Не говоря ни слова, он уложил её на широкое ложе.
Талия даже не сразу поняла, что он затащил её в собственную спальню. Всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы излить накопившуюся ярость.
— Ты никогда меня не защищал! Никогда! Всегда позволял мне страдать, доводил до изнеможения! И даже сейчас… не собирался спасать меня, да? Ты хотел, чтобы я умерла. Потому и бросил меня там, верно? Не пришёл сразу, не бросился за мной! Я всё знаю!
Он проигнорировал её крики, прижал её запястье к кровати и разжал её пальцы.
С покрасневшей, покрытой ожогами кожи сочилась кровь и сукровица. Баркас поморщился и взял с полки маленький стеклянный флакон.
Увидев, как он выливает на её рану незнакомую жидкость, Талия взвизгнула:
— Не надо! Не трогай! Оставь меня!
Он молча смазал её ожог мазью и начал туго заматывать руку белой повязкой.
Талия всё это время изо всех сил била его свободной рукой по плечу, но вскоре силы иссякли, и она обмякла.
Баркас посмотрел на неё сухим взглядом и медленно поднялся.
— Я принесу успокоительное.
Талия, спрятав лицо в подушке, тяжело дышала, потом медленно подняла глаза на него. Он спокойно подошёл к полке у дальней стены и стал перебирать бутылочки.
В её памяти всплыл образ: его спина, когда он бежал к Айле. Жгучая боль накрыла с головой.
Талия произнесла с перекошенной злобой:
— Наверное, ты до смерти ненавидишь, что я ещё жива, да?
Его рука на мгновение замерла, застыв над полкой.
Он долго стоял, не шевелясь, а потом неестественно медленно повернулся.
Лицо было словно очищено от всех эмоций, идеально выровнено — и от этого внутри у неё что-то хрупкое окончательно сломалось.
На губах появилась мёртвая усмешка.
— Как же обидно, правда? Упустить шанс избавиться от меня, как от бельма на глазу.
Слёзы, наконец, хлынули из глаз и скатились по щекам. Его холодное лицо казалось теперь размытым, как в воде.
Он подошёл и наклонился к ней. Стеклянный флакон коснулся её нижней губы.
— Выпейте. Вам станет легче.
— Не нужно.
— …
— Мне больше ничего от тебя не нужно.
Баркас молча поставил флакон.
В тот момент огонёк лампы померк, и густая тень легла на его лицо.
Это не имело значения. Она и без того знала, какое у него выражение: как всегда, равнодушное, а может, с ноткой усталости и раздражения.
Она отвернулась от него.
Он долго смотрел на неё молча, потом вышел из шатра.
Талия прислушалась к удаляющимся шагам, затем медленно опустила руку и ощупала ногу. Она оказалась твёрдой, как деревянная колода.
Калека.
Она поспешно прогнала прочь промелькнувшее в голове слово.
Этого не может быть. Это просто болтовня тех, кто её ненавидит.
Во дворце было полно выдающихся целителей. А у матери наверняка были знакомые маги, практикующие даже запрещённые заклинания.
Они точно, чего бы это ни стоило, излечат её.
А потом… Потом она с гордостью покажет своё безупречное тело тем, кто смеялся над ней.
Сжав ноющее колено, Талия медленно опустила веки.
* * *
Торжественное шествие, начавшееся у дворца, обратилось в зловещую похоронную процессию.
Свита императорской семьи сменила алые мундиры на чёрные робы, а рыцари накинули поверх доспехов мрачного цвета плащи.
Повозки, прежде нагруженные дорогим вином, шелками и украшениями, теперь везли тридцать четыре аккуратно уложенных тела. Музыканты, расставленные на равных промежутках, играли погребальный марш на глухих низких тонах.
Талия безучастно вслушивалась в звуки, глухо доносившиеся в её карете, и вдруг ощутила, как затихшая боль вновь обострилась. Она с трудом нащупала курильницу.
В холодной латунной чаше осталась лишь горстка пепла.
Выругавшись сквозь зубы, Талия с усилием приподнялась с подушек, потянулась к ящику под сиденьем и достала новый курильный сноп.
Он был сплетён из засушенного ледника, цветков вечерней примулы, листьев мандрагоры и красной щепки.
Воткнув его в чашу, она зажгла огонь магическим кристаллом, и едкий дым пополз вверх, затопляя пространство.
Когда мозг начал окутывать вязкий туман, Талия снова растянулась под одеялом.
С самого начала обратного пути она почти всё время проводила под действием обезболивающих.
Погружённая в удушливый дым, она теряла счёт дням — завтра становилось сегодня, а сегодня превращалось во вчера.
Полубессознательно она замечала, как к ней заглядывает маг, чтобы проверить состояние, или гвардеец приносит еду, — но все они лишь касались поверхности её сознания, не проникая глубже.
Только один человек неизменно возвращал её в реальность — Баркас.
Когда дверь остановившейся кареты открылась и в проёме возникла его фигура, Талия едва приоткрыла затуманенные глаза.
Её экипаж, до того замыкавший процессию, почему-то был перенесён в начало колонны и теперь находился под плотной охраной главы имперского рыцарского ордена. Видимо, решили, что её нужно держать под постоянным надзором, чтобы больше не устроила переполох.
Баркас вошёл в карету и наклонился над её телом, раскинувшимся, как выброшенные на берег водоросли.
Холодные пальцы откинули несколько липких прядей со вспотевшего лба.
— Не злоупотребляйте благовониями. Иначе скоро вы выработаете устойчивость.
Она разглядывала его лицо, словно застывшую домашнюю работу.
Пока он ждал ответа, между ними повисло молчание. Затем он негромко вздохнул:
— Сегодня остановимся на ночлег здесь.
Солнце уже клонилось к закату, карета остановилась — разумеется, ночевать они будут здесь.
Но зачем он проговаривает то, что и так очевидно?
Разве не тот ли это человек, который молчал даже тогда, когда стоило что-то сказать?