Глава 181

Первозданная истинная энергия была самой жизнью. Источником жизненной силы, заключённой в каждом человеке, и самой чистой из всех энергий.

— Я давно не видел лидера культа в этом облике. До того, как его отравили, он нередко показывал подобную силу. Таким он был в те времена, когда подавил Намгун Бэка…

Ман То покачал головой.

— …Но это уже прошлое, которое не вернуть. Лидер культа был отравлен и больше не может использовать внутреннюю энергию. Однако с первозданной истинной энергией всё иначе. С её помощью он способен использовать любые техники, невзирая на яд.

— Но если так…

Ман То с горечью кивнул. Его молчаливое согласие заставило меня прикусить губу. Использовать жизненную силу означало быть готовым умереть.

— …Даже величайшему мастеру приходится тяжело, если противник сражается с решимостью погибнуть вместе с ним. К тому же, чёрный демон наверняка уже истратил немало сил в битве с нами. Поэтому наш лидер вполне способен с ним справиться. Но, в конечном счёте, это лишь вопрос времени.

Ман То нахмурился и выплюнул тёмно-красный сгусток крови.

— Ман То!

Его состояние тоже выглядело далеко не лучшим. Я попыталась поддержать его, но он покачал головой. Его взгляд всё так же был прикован к Хёк Мухёку.

— Это битва на то, чья жизнь иссякнет быстрее.

Тяжело дыша, он двинулся вперёд. Но не сделав и нескольких шагов, снова рухнул на землю. Я в панике подбежала помочь, но и на этот раз он оттолкнул мою руку.

— Какой же я был глупец. За что я так цеплялся, о чём сожалел, что вёл себя столь безрассудно? В конце концов, моя тупость и недальновидность не исчезли даже спустя сотню лет.

— О чём вы?..

Когда я растерянно пробормотала это, Ман То горько усмехнулся.

— Это я спрятал её.

— …

— Я спрятал голову чёрного демона. Это я, ослеплённый силой и властью, поддался его предложению. Я, сирота, не принадлежащий ни к одному великому клану, смог достичь уровня кыкма не благодаря таланту или мастерству, а лишь потому, что помогал чёрному демону. И из-за этого, даже пережив бесчисленные страдания и муки, я снова пытался повторить ту же ошибку.

Медленно шагая, он внезапно остановился. Затем повернулся к нам с Хёк Доджином и медленно улыбнулся.

— Я искренне сожалею. Нет… мне просто невыносимо стыдно перед своими собратьями, которые умирают прямо сейчас. Я должен взять ответственность за всё это на себя. Я сам всё исправлю и положу этому конец.

Ман То медленно выдохнул. Его тело слегка замерцало, и в следующий миг из его рта вырвался густой тёмно-красный сгусток крови.

Раны никуда не исчезли, но лицо Ман То выглядело удивительно умиротворённым. Он мягко улыбнулся мне и поднял меч.

— …Прошу, берегите себя.

Сказав это, Ман То бросился вперёд. Его движения были настолько угрожающими и разрушительными, что невозможно было поверить, будто перед нами человек с пронзённым животом. Всё произошло так внезапно, что никто не успел ни остановить его, ни схватить. Оставалось лишь ошеломлённо смотреть.

Ли Чжэхак под натиском Хёк Мухёка слегка отступил. Сам Хёк Мухёк тоже начинал выдыхаться, его лицо исказилось от усталости.

Не упустив момент, Ли Чжэхак, даже не успев восстановить равновесие, снова вскинул меч и пошёл в атаку. Но в этот миг Ман То точно вонзил свой меч прямо ему в живот.

— Кха-а!

От неожиданности Ли Чжэхак вскрикнул и замер на месте, схватившись за рану.

Ман То, пристально глядя на него, оскалился в усмешке и тихо что-то прошептал. После этих слов лицо Ли Чжэхака исказилось, и он высоко занёс меч, вонзив его прямо в грудь Ман То.

Но на этом всё не закончилось.

Хёк Мухёк не был человеком, упускающим возможность. С лицом, перекошенным от боли, он тоже приблизился к Ли Чжэхаку и нанёс удар клинком в сердце.

На миг воцарилась тишина.

Ли Чжэхак опустил взгляд на мечи, торчащие из его груди и живота, затем медленно поднял руку и насквозь пробил живот Хёк Мухёка.

Всё случилось моментально. Никто не мог предвидеть такого исхода.

Истекая кровью, трое сплетённых в смертельной схватке мужчин медленно отступили друг от друга, а затем почти одновременно рухнули на землю.

Так битва подошла к концу.

Но на этом всё не завершилось.

Едва Ли Чжэхак упал, словно из ниоткуда появились десятки мастеров боевых искусств и окружили его.

Всё произошло в одно мгновение. Они начали заносить в окружённое пространство два больших свёртка. Даже на первый взгляд было ясно, что внутри находится что-то тяжёлое.

— Неужели это…

Труп чёрного демона. Тело, в котором оставались осколки его души.

Поняв это, я тут же бросилась вперёд.

Пробиваясь через тех, кто пытался остановить нас с Хёк Доджином, мы с трудом сумели прорваться внутрь.

Ли Чжэхак, ползая по земле, тянул руку к показавшемуся из тюка телу чёрного демона.

Увидев это, Хёк Доджин среагировал мгновенно. Прежде чем пальцы Ли Чжэхака коснулись трупа, он отбил его руку в сторону и вонзил меч прямо в тыльную сторону его ладони.

Ли Чжэхак даже не смог закричать, лишь опустошённо уставился снизу вверх на Хёк Доджина.

Хёк Доджин нахмурился, отсёк ему руку и затем вонзил меч прямо в сердце.

Ли Чжэхак, сумевший выжить даже на волосок от смерти, до последнего отчаянно сопротивлялся, но в конце концов, приняв этот удар, наконец замер.

— Хаа… хаа…

Из-за полученных ранений Хёк Доджин, даже не двигаясь, тяжело дышал.

Некоторое время он смотрел на Ли Чжэхака, затем отпустил меч и медленно подошёл к Хёк Мухёку. Осторожно приподнял отца с пола и прижал к себе.

Закатившиеся глаза Хёк Мухёка медленно приоткрылись. Его дыхание было слабым и прерывистым, как у умирающего. И всё же он улыбался.

— Отец…

Когда тихий голос Хёк Доджина сорвался с губ, из уст Хёк Мухёка донёсся едва слышный шёпот:

— Дорогая…

Хёк Мухёк смотрел не на своего сына, а на кого-то другого.

***

Небо над головой было ясным. Осенний ветерок приятно холодил кожу, и если сидеть на веранде с закрытыми глазами, можно было подумать, будто находишься на вершине горы.

Мне всегда хотелось чувствовать этот ветер, поэтому я по несколько раз в день сбегал с тренировок и прятался здесь.

Когда день за днём сидишь в душном, наглухо закрытом помещении, занимаясь медитацией и тренировками, жизнь поневоле начинает казаться скучной.

Чтение унылых учебников, трактатов по боевым искусствам и бесконечные дыхательные практики — разве ради этого стоило жить?

Вот почему привычка сидеть на веранде и подставлять лицо ветру, появившаяся ещё в детстве, не исчезла даже во взрослом возрасте. Я всё равно снова и снова возвращался сюда.

Я не курил и не любил выпивку, но всякий раз, сидя на веранде и ощущая на себе ветер, в душе зарождалось смутное желание приобщиться к прекрасному.

Мне казалось, что если сделать небо своей крышей, а ветер — своим другом, то всё в этом мире будет приносить радость.

Я был уверен, что никакое другое удовольствие не сможет подарить счастья больше этого.

По крайней мере, так было до встречи с ней.

Была одна девушка, которую я знал с самого детства. Она не отличалась особой красотой и не принадлежала к выдающемуся роду, поэтому поначалу я не проявлял к ней никакого интереса.

Краем уха я слышал, что она часто болеет и не может долго находиться на солнце.

Её род пришёл в упадок, и девочку едва не бросили на произвол судьбы, но один знакомый её отца взял на себя роль опекуна, благодаря чему она смогла получать лечение и продолжать жить.

Тем опекуном был человек, который в те годы обучал меня этикету и манерам. Боевым искусствам меня учил отец, но вот правилам поведения — нет, поэтому для этого мне наняли отдельного наставника.

Честно говоря, глядя на его суровый характер, я сомневался, способен ли вообще такой человек обучать кого-то манерам.

Но жизнь умеет удивлять.

Тот мужчина, известный своей буйной натурой, временами становился удивительно мягким. И происходило это именно тогда, когда рядом находилась та девушка, приходившая вместе с ним на занятия по этикету.

Как говорится, даже ёж любит своё дитя. Этот грозный человек рядом с ней улыбался как дурак и разговаривал неожиданно ласково. Девушка называла его дядюшкой и всюду бегала за ним хвостиком.

Если меня раздражал этот вид, то, наверное, у меня и правда был скверный характер.

Мне не нравилось, что мужчина, который был строг со мной, становился таким слабым перед какой-то маленькой девчонкой.

Поэтому, когда она ходила за ним следом, я тоже невольно начинал таскаться рядом.

Иногда, оглядываясь назад, я думаю, что именно тогда был по-настоящему счастлив.

Время безжалостно шло вперёд. К тому моменту, когда я больше не нуждался в уроках этикета и хороших манер, мой возраст уже приближался к двадцати годам.

Я сокрушался, что меня так долго мучили этим обучением, но, в общем-то, это уже не имело значения.

— Что ты здесь делаешь?

Я понял, что место, куда я приходил наслаждаться осенним ветром, может быть не только моим.

Веранда, где я всегда сидел один, вполне подходила и для двоих.

Пусть было немного тесновато, мне это даже нравилось. Это было не слишком прилично, но из-за тесноты наши руки иногда соприкасались, а её развевающиеся волосы касались моего носа, донося мимолётный аромат.

Если честно, я и сам не понимал, почему начал испытывать такие чувства.

Она была ничем не примечательной девушкой.

Не ослепительная красавица, не отличалась весёлым нравом. Наоборот, на её лице часто мелькала тень грусти. Я даже ловил себя на мысли, что если буду долго находиться рядом, то и сам погружусь в уныние.

Но в какой-то момент стоило ей улыбнуться, как улыбался и я, а когда она плакала, во мне закипал гнев.

Я разыскивал тех, кто посмел её обидеть, чтобы выплеснуть на них злость и проучить, а ради того, чтобы развеять её тоску, я нарочно громко разговаривал и вытворял странные вещи.

Я настолько погрузился в каждую её реакцию, что забывал наставления отца о том, что мужчина всегда должен быть молчаливым и серьёзным.

Со временем она стала для меня всем.

Я мечтал о будущем рядом с ней. Представлял, как у нас родятся дети, как мы будем выбирать им имена, и радовался мысли о том, что ребёнок окажется больше похож на неё, чем на меня.

И пусть её здоровье ухудшалось с каждым днём, умножая мои тревоги, я верил, что всё будет хорошо.

Я созывал известнейших лекарей для её лечения, и, должно быть, небеса услышали мои молитвы, и мне удалось раздобыть десятитысячелетний хасуо. С его помощью она могла прожить дольше.

Однако я оказался глуп, слеп и безрассуден.

Если она действительно была для меня всем, я должен был защищать её ценой собственной жизни, но я не сделал этого.

Между ней, родом и собственным ребёнком мне пришлось сделать выбор.

И в итоге я отказался от женщины, которая была для меня дороже самой жизни.

Моя любимая жена. Моя заботливая женщина.

Она пришла ко мне, когда я терзался от боли, и обняла меня.

— Это не твоя вина. Не печалься так сильно.

В тот момент, когда именно я должен был утешать её, она гладила меня своей тёплой ладонью.

И тогда я разрыдался. Слёзы, которых я не проливал с детства, хлынули нескончаемым потоком.

Только тогда я понял, насколько был жалок. И насколько мужественной была моя женщина.

Даже в последние мгновения её жизни я не смог улыбнуться. Погрузившись в глубокую, укоренившуюся в костях ненависть к самому себе, я больше не был способен ни на что.

Я был самонадеянным дураком, который верил, будто на этой земле нет никого, кто мог бы остановить его, и из-за своей слепой гордыни позволил погибнуть собственной женщине.

Даже сейчас, стоит закрыть глаза, я вижу тот день. День, когда клялся любить её всю жизнь и защищать до конца.

Я бросал лепестки гортензии в небо, возвещая начало нашей истории. И в день, когда гортензии увяли, подошёл к концу и её земной срок.

Я всё ещё помню тот смех. Перед глазами до сих пор стоит её улыбка.

— Ты через многое прошёл.

Её тёплая ладонь касается моей щеки. Она улыбается.

— Спасибо, что всё это время продолжал бороться в одиночестве, в той тьме.

…Я не боролся. То было моё искупление...

— Тебе, должно быть, было очень больно, но спасибо, что не подал виду и стойко всё перенёс.

Мне не было больно. По сравнению с той болью, которую приняла ты, это было ничто…

— Теперь ты можешь отпустить всё. Ты так долго старался.

Неужели... неужели я исполнил обещание, данное тебе?..

— Ты выполнил мою просьбу — защитил Доджина. Поэтому… теперь можешь наконец отдохнуть.

Вот как... Какое облегчение, что я... сдержал своё слово перед тобой…

— Иди ко мне. Теперь… мы пойдём вместе.

Ах… хорошо… Скоро… я приду…

***

— Сосо…

Небо плакало.

Хмурое летнее небо, наполненное влагой, наконец разразилось дождём.

Хёк Доджин крепко держал Хёк Мухёка, чьё зрение уже мутнело. Глядя на отца, который тихо бормотал что-то себе под нос, Хёк Доджин сжал кулаки.

Он ничего не мог сделать. Ничего не мог предпринять. Только наблюдать.

Некоторое время Хёк Доджин молча смотрел на Хёк Мухёка, затем закрыл глаза и взял его за руку.

— Теперь… вы можете отдохнуть.

Пустой взгляд Хёк Мухёка медленно повернулся к сыну. Прижатый к его груди, он выглядел очень умиротворённо.

Пряча свои слёзы, смешанные с дождём, Хёк Доджин слабо улыбнулся.

— Вы ведь так долго терпели. Теперь можете всё отпустить.

Но даже услышав эти слова, Хёк Мухёк не ответил.

Некоторое время он лишь смотрел на сына с безмятежным лицом, а затем едва заметно разомкнул губы:

— Наконец-то всё закончилось… В какой-то момент всё действительно подошло к концу…

Он медленно закрыл глаза.

— Как же много времени это заняло... Те долгие дни... дни, что я терпел в непроглядной тьме... наконец-то завершились...

— Отец…

— Доджин.

Хёк Мухёк медленно открыл глаза и посмотрел на сына с необычайно тёплой улыбкой.

— Будь счастлив…

Эта улыбка стала его последним прощанием.