Глава 183

Хёк Доджин не спустился с горы.

При виде того, как он сидит перед могилами Кым Сосо и Хёк Мухёка с закрытыми глазами, я так и не смогла сказать ему: «Пойдём вместе».

Иногда человеку просто необходимо побыть одному.

Так же как когда-то мне было необходимо время, чтобы выплакаться в одиночестве, сейчас оно было нужно и ему.

Я спустилась вниз вместе с остальными и вошла в комнату, куда не возвращалась почти год. Тут же раздался радостный голос:

— О? Вы вернулись?

Джу Хварин, наводившая порядок в помещении, заметив меня, с удивлением подошла ближе.

Рядом с ней был и Харан. Он подбежал ко мне, размахивая руками, и я подняла его на руки, нежно улыбнувшись Джу Хварин.

— Да. Ты многое пережила. Я переживала, потому что поручила тебе опасное задание, но рада видеть, что ты в порядке.

— К счастью, благодаря помощи Нам Со Джон мне удалось благополучно выбраться. Но…

Джу Хварин окинула взглядом пространство за моей спиной и осеклась. Я лишь слегка улыбнулась и покачала головой.

Она молча кивнула.

Все в Демоническом культе уже знали.

Знали, что Хёк Мухёк погиб.

Знали, что он, вложив в бой всё без остатка, пал героической смертью.

Джу Хварин смотрела на меня глазами, полными смешанных чувств.

Я села на стул, всё ещё держа Харана на руках, некоторое время молча смотрела в окно, а потом медленно произнесла:

— Здесь всё такое же, как и год назад. Когда я впервые приехала сюда, тоже стояло жаркое лето… и сейчас всё та же жара.

— В горах Дэсан всегда всё неизменно. Наверное, и через тысячу лет здесь мало что поменяется.

— Кто знает. Может, и так.

Я тихо усмехнулась и опустила взгляд на Харана. Тот неотрывно смотрел на меня. Стоило мне погладить его по голове, как он звонко рассмеялся, спрыгнул и выбежал наружу.

Пока я провожала его взглядом, Джу Хварин подошла, поставила передо мной чашку чая и протянула свёрнутый свиток.

— Это что?

— Послание из школы Змеиной Крови.

Школа Змеиной Крови?

Я слегка наклонила голову и, приняв письмо, развернула его. Внутри был знакомый изящный почерк.

[В Лояне дела более-менее улажены. Остатки людей из клана Тьмы, которым удалось сбежать, тоже почти полностью уничтожены. А тело Ли Чжэхака мы разрубили на тридцать две части и полностью сожгли. На всякий случай сожгли и все части тела чёрного демона.]

Это было письмо от Чок Биволь.

Оставшись в Лояне со словами, что возьмёт всё на себя, она подробно докладывала о происходящем. К счастью, большая часть дел уже была улажена, но оставался один ключевой вопрос.

[…Похоже, главы остальных ортодоксальных сект не хотят, чтобы Альянс Мурим так просто исчез. Поэтому они собираются восстановить его и одновременно провести выборы нового главы… и, как ни абсурдно, среди кандидатов всплыло имя Моён До. Разве это не смешно? Моён До ещё молод и недостаточно силён для поста главы Альянса Мурим, но, хоть все и посмеиваются, Хуашань, клан Пэн из Хэбэя, семьи Джегаль и Намгун уже поддержали его.]

О том, что Моён До хотят сделать главой Альянса Мурим, я уже знала.

Причина была проста.

Они верили не только в его талант и потенциал — огромную роль играло и то, что Моён До был моим старшим братом. Они явно собирались использовать его как инструмент, чтобы извлечь побольше выгоды из Демонического культа.

[Похоже, в семье Моён тоже были ошеломлены таким поворотом событий, но раз не возражают, значит, считают, что всё складывается удачно, однако…]

Чем дальше, тем более беспорядочным становился почерк Чок Биволь. Создавалось ощущение, будто она изо всех сил пытается скрыть невероятную радость.

Развернув плотно скрученный свиток до конца, я дочитала оставшиеся строки и поняла, почему её почерк так изменился.

[Моён До не сможет стать главой Альянса Мурим. Потому что он сделал мне предложение. Так что Моён До станет не лидером Мурим, а следующим главой школы Змеиной Крови. Ну как? Ты рада?]

— …

В конце концов, этот Моён До… Все уши про него прожужжала, и в итоге всё-таки заполучила. Мне уже даже злиться не хотелось, из груди вырвался лишь тихий вздох.

[Если остальные узнают, то будут в шоке. Дочь семьи стала госпожой Демонического культа, а сын — будущим главой школы Змеиной Крови. Семья Моён яростно возражала, но… что тут поделаешь? После всего, что они натворили, у них нет права мешать. Так что сейчас мы вместе приводим Лоян в порядок. Когда будет время — загляну к вам.]

— И зачем только тебе сюда приезжать…

Я тихо фыркнула, приподняв уголки губ, и развернула последний клочок письма.

[…И держись там. Будет тяжело, но всё же.]

На этом письмо обрывалось. Когда я дочитала последнее слово, улыбка сошла с моего лица. Свернув свиток обратно, я убрала его в ящик стола и произнесла:

— Позови, пожалуйста, повара Гым Бэкчхона.

***

Хёк Доджин, сидевший в одиночестве на тихой безлюдной горе, медленно открыл глаза.

Воспоминания, связанные с этими двумя, до сих пор оставались пугающе ясными.

В прошлом, потеряв мать, он думал, что даже смерть Хёк Мухёка не заставит его пролить ни слезинки. Но теперь понимал, насколько глупы были эти мысли.

Тогда он был слишком молод и незрел, чтобы попытаться увидеть скрытую за всем этим правду. Из-за этого Хёк Мухёк погиб и в итоге упокоился здесь, рядом со своей женой.

Хёк Доджин медленно провёл ладонью по могиле отца.

— …Похоже, жизнь и правда непредсказуема. Вы, человек, который всегда стоял передо мной словно несокрушимая стена, теперь покоитесь в этой холодной земле…

Прищурившись, он печально усмехнулся.

— Если уж собирались уйти так внезапно, могли бы хотя бы сказать мне. Тогда я, по крайней мере, смог бы высказать всё, что таил в душе.

Он спокойно перевёл взгляд. Его глаза устремились к заросшей сорняками могиле Кым Сосо. Некоторое время он молча смотрел на неё, а затем тихо произнёс:

— По традиции всех прошлых лидеров культа хоронили в одном месте, но мать не смогла быть похоронена там… поэтому я предал и тело отца этой земле. Вы больше десяти лет жили порознь, так пусть хотя бы теперь будете вместе.

Хёк Доджин медленно поднялся и, поочерёдно посмотрев на обе могилы, покачал головой.

— Когда умерла мать, я так много плакал, что, кажется, все слёзы иссякли. Поэтому сейчас, даже увидев тело отца, не могу пролить ни капли. Если вы заметили это, прошу, не сердитесь. Всё потому, что я слишком похож на вас.

С горькой усмешкой он поклонился.

Тихо попрощавшись с двумя могилами, он выпрямился.

— Я достаточно горевал, теперь спущусь вниз. Вам может показаться, что я ухожу слишком быстро, но внизу меня ждёт дорогая женщина, которая носит моего ребёнка. Уже поздно, и я волнуюсь, не сидит ли она до сих пор голодная, дожидаясь меня. Так что не обижайтесь.

Хёк Доджин сделал несколько шагов назад, отдаляясь от могил. Он долго смотрел на них, будто пытаясь навсегда запечатлеть в памяти, а затем всё же отвернулся.

Его шаги были тяжёлыми, словно он не хотел покидать их, но всё равно было нужно идти. Живые должны жить, а мёртвые — оставаться в прошлом.

У Хёк Доджина впереди ещё была жизнь, и он не мог останавливаться. Тяжёлой поступью спустившись с горы, он молча направился к своим покоям.

Пройдя мимо стражников, он ступил на первый этаж, и его обдало холодом.

Может, оттого, что хозяина не было так долго, огромное здание казалось странно пустым и тесным одновременно.

Хёк Доджин огляделся и вдруг, словно зачарованный, направился к мерцающему вдали свету фонаря. Он прошёл по тихому пустому коридору и, следуя за огоньком, будто зовущим его к себе, открыл дверь.

В тот же миг свет исчез, а вместо него перед глазами возникло лицо улыбающейся женщины.

— Ты поздно.

Спокойный, умиротворяющий голос. Голос, одно лишь звучание которого приносило душе покой.

Глаза Хёк Доджина широко распахнулись, а затем его взгляд смягчился. Он слегка улыбнулся и кивнул.

Соволь посмотрела на него и мягко улыбнулась в ответ. Заметив миску в её руках, Хёк Доджин наклонил голову.

— Что это?

— Это? — Соволь тихонько хмыкнула, сделала вид, что задумалась, а затем широко улыбнулась.

Она протянула ему миску. Когда Хёк Доджин естественным движением перенял её, сквозь кончики пальцев разлилось приятное тепло.

— Это…

— Помнишь, я обещала: как будет возможность, приготовлю тебе.

Лапша.

Соволь с улыбкой протянула ему палочки.

— Ты наверняка не ужинал и голоден, поэтому я попробовала приготовить вместе с поваром. Казалось, ничего сложного, но на деле всё оказалось куда труднее. Если слишком долго варить лапшу, она размокает и рвётся, если слишком мало — получается жёсткой… Да и бульон приготовить оказалось непросто. Так что я не стала добавлять ничего сложного, просто положила немного говядины.

Хёк Доджин молча смотрел на лапшу, а потом перевёл взгляд на Соволь. Та удивлённо наклонила голову, заметив, что он застыл, так и не притронувшись к еде.

— Почему? Аппетита нет?

— …Нет. Просто… немного удивился.

Хёк Доджин покачал головой, быстро перемешал лапшу палочками, подцепил немного и отправил в рот.

Вкус был самый обычный, какой можно найти где угодно. Проглотив лапшу, Хёк Доджин украдкой посмотрел на Соволь.

В её глазах читалось предвкушение — она явно ждала его реакции.

Хёк Доджин с трудом подавил смех, сделал серьёзное лицо, отложил палочки и тихо произнёс:

— Скажу честно.

Соволь нервно сглотнула.

— По правде говоря… — Хёк Доджин, наблюдая за её реакцией, намеренно тянул с ответом.

Видеть, как она напряжённо ждёт его слов, было так забавно, что он едва не рассмеялся, но всё же сдержался и спокойно сказал:

— Это была очень вкусная… совершенно обычная лапша.

— …Что? Совершенно обыч… а?

Соволь округлила глаза, не понимая, что он вообще имеет в виду.

«Обычная, но вкусная» — что это за странный комплимент?

Она требовательно посмотрела на него.

Хёк Доджин лишь пожал плечами, снова подцепил лапшу палочками, съел ещё немного и неторопливо пояснил:

— Настолько обычная и вкусная, что трудно поверить, будто её приготовила моя жена.

— …Так вкусная или обычная?

Соволь нахмурилась, окончательно запутавшись, и Хёк Доджин мягко улыбнулся.

— Очень вкусная.

Больше ничего не говоря, он быстро доел лапшу, выпил весь бульон и легко добавил:

— Такую лапшу я бы ел хоть каждый день и не устал бы.

— …Правда? Но каждый день я готовить её не смогу. Оказалось, с ней на удивление много хлопот.

— Всё в порядке. Мне важна сама твоя забота.

С мягкой улыбкой Хёк Доджин поставил пустую миску и подошёл к ней.

Они вдвоём медленно шли по саду, освещённому мягким светом фонарей. В тишине и безмолвии отчётливо звучали лишь их шаги.

Соволь искоса посмотрела на него.

Заметив её взгляд, Хёк Доджин с лёгкой улыбкой посмотрел в ответ, словно спрашивая: «Что такое?»

— Ты плакал?

— А похоже?

— Может… Откуда же мне знать, — уклончиво ответила Моён Соволь.

Хёк Доджин, наблюдая за её реакцией, невозмутимо произнёс:

— Плакал. И очень сильно.

— …Правда?

— Конечно, нет.

От его ответа глаза Соволь сузились.

Хёк Доджин тихо рассмеялся и посмотрел вперёд. Постепенно улыбка исчезла с его лица, и он медленно заговорил:

— Честно говоря, я думал, что, если останусь там один, мне не будет стыдно расплакаться. Но почему-то слёзы так и не появились. Меня просто то и дело накрывало волнами каких-то неописуемых чувств. Мне было грустно… но в то же время я испытывал облегчение от того, что отец больше не страдает. А потом мне вдруг становилось так горько и обидно... Я так и не смог до конца разобраться в себе.

Хёк Доджин глубоко вздохнул и поднял взгляд к ночному небу. Некоторое время он молча смотрел вверх, а потом тихо продолжил:

— Я до сих пор отчётливо помню тот день. Даже закрывая глаза в последний раз, отец выглядел по-настоящему счастливым. Не знаю, было ли это оттого, что он исполнил свой долг, или же от предвкушения встречи с матерью.

— Может быть, и то и другое.

— Возможно.

Он слабо улыбнулся.

— Как бы там ни было, отец слишком долго жил в страданиях. Он оставался на своём месте и до конца исполнял просьбу матери. А в самом конце сжёг всего себя без остатка… И ушёл, сказав лишь, чтобы мы были счастливы. Я хотел так много у него спросить… так много услышать… но теперь всё это бессмысленно. Все мои вопросы улетели куда-то далеко, к тем звёздам.

Хёк Доджин горько усмехнулся и покачал головой.

— Резиденция лидера культа уже давно пустует. Там не осталось ни отцовского запаха, ни даже следов его присутствия. Всё, что отец оставил мне в этом мире, — это пустующее место главы. Жестокий человек… Всё это время молча скрывался во тьме, а когда я наконец был готов открыть ему сердце — просто ушёл. Раз уж не собирался оставить предсмертных слов, мог бы хотя бы написать письмо… И правда бессердечный человек.

— …Ты злишься на отца?

— Злюсь ли... — Хёк Доджин тихо повторил её вопрос.

Его лицо было полно противоречивых чувств. Он довольно долго молчал, а затем повернул голову.

К этому моменту они уже подошли к пруду в саду. Когда впереди показалась вода, Соволь неторопливо заговорила:

— Кстати… я ведь так и не успела посадить все гортензии. Земля, которую ты мне подарил, была такой большой, что я не заполнила даже половину.

— Сейчас уже сезон дождей, так что в этом году они наверняка все отцвели. В следующем посадим ещё больше гортензий. Тогда будет…

Хёк Доджин внезапно осёкся и широко раскрыл глаза.

Удивлённая его реакцией, Соволь обернулась туда, куда смотрел он, и сама застыла с приоткрытым ртом.

Вся эта огромная территория, которая ещё недавно казалась пустырём, была полностью покрыта цветущими гортензиями всех возможных оттенков.

Фонари, расставленные среди цветов, и лампы, свисающие сверху, отражались в пруду так, будто свет исходил прямо из-под воды.

— Как это… — ошеломлённо пробормотала Соволь, медленно подходя ближе.

Когда они миновали пруд и приблизились к цветам, Соволь почувствовала, как вокруг резко похолодало.

Хёк Доджин тоже последовал за ней.

— Это формация… Похоже, по всему периметру этой поляны развернули барьер, чтобы понизить температуру. Физически воздействовать на окружение подобными формациями крайне сложно, а поддерживать их — ещё труднее…

Тихо пробормотав это, он смахнул землю с одной стороны клумбы. И затем в поле его зрения показался небольшой камень с выгравированной надписью.

[Даже если вернуться вновь, став бабочкой, без цветов быстро увянешь. Когда сезон угаснет и время, казавшееся мимолетным мгновением, вернётся вновь — тогда наконец обретёшь покой.]

Соволь тихо прочитала строки и подняла взгляд.

Хёк Доджин неподвижно смотрел на камень, после чего тихо произнёс:

— …Отец всегда говорил, что мать похожа на бабочку. Что она исчезает, когда захочет, а появляется снова именно тогда, когда начинаешь по ней тосковать. А мать очень печалилась, когда увядали цветы. Особенно гортензии… Она говорила, что смотреть на то, как они расцветают лишь на короткий миг и тут же опадают, невыносимо больно.

На губах Хёк Доджина постепенно проступила улыбка. Он провёл кончиками пальцев по высеченным словам, ощущая их шероховатую текстуру.

— Не думал, что отец подготовил нечто подобное.

Выпрямившись, он долгое время молча смотрел на бескрайнее море гортензий, а затем снова заговорил:

— Ты спросила, злюсь ли я на отца. Да, злюсь. Злюсь, что ушёл, не сказав ни слова. И ещё сильнее злюсь за то, что спрятал эти строки так надёжно, что мы могли бы запросто пройти мимо и никогда их не увидеть. Но…

Он обнял Соволь за плечи, тихо склонил голову и прикрыл глаза.

— Я безмерно уважаю его за то, как глубоко и сильно — так, как я даже вообразить себе не мог — он любил маму, и как сильно он любил нас с тобой. Отец поистине удивительный человек, раз приготовил такой подарок, побоявшись, что ты расстроишься, увидев увядшие гортензии по возвращении.

Хёк Доджин медленно открыл глаза и с тихой улыбкой посмотрел на цветы.

— Жена.

Он повернулся к Соволь, легко коснулся губами её губ и чуть улыбнулся. А затем тихо произнёс:

— Я не уступлю отцу. Я буду любить тебя в два, в три раза сильнее, чем он любил мать. Буду беречь тебя ещё больше.

Он крепко обнял её.

— Спасибо, что ты рядом… Спасибо, что ты со мной…

Его тихий, размеренный голос растворился в ночи. Соволь закрыла глаза, впитывая эти слова, проникающие в самое сердце.

— …Спасибо.

Это признание было куда более ценным и дорогим, чем просто слова о любви.

«Смертельно больной второстепенный персонаж внутри романа о боевых искусствах»

〈Конец〉