/
Побочная история 1
157 из 180
— Что…
В ушах зазвенело, звучал пронзительный писк. Подступила тошнота.
— Что вы делаете!
Я кинулась к матери, чтобы остановить её. Она снова занесла нож над Гилбертом. Схватила её за обе руки. Двигаясь, я чувствовала себя будто в кошмаре, в вязком сне. Мать закричала, яростно вырываясь:
— Пусти! Пусти! Я должна принести Гилберта в жертву! Только тогда наш Норман исцелится! Если Гилберт пожертвует собой, Норман выздоровеет — так сказал исполнитель!
— Что вы такое говорите?! Разве можно вылечить человека, съев чей-то глаз?!
— Нет! Нет, нет, нет!
Мать с неведомой силой оттолкнула меня. Из-за этого я потеряла равновесие и сильно ударилась об алтарь.
Потирая ноющую поясницу, подняла голову и увидела, как мать, оступившись, падает назад. С высокой трибуны прямо вниз.
— …Мама?
Слышится хруст, будто ломается что-то хрупкое.
— Ма… мама.
Нет. Этого не может быть. Я ослышалась. Мама ведь просто плачет там, внизу, от горя и ужаса. Сейчас я подойду, успокою её…
Я шатаясь спустилась с возвышения. На полу, в растекающейся луже крови, лежала мать. Голова вывернута под неестественным углом.
— Мама?
Я опустилась рядом, протянула руки, пыталась осторожно повернуть её шею, выпрямить. Напрасно. Она больше не двигалась.
— А… А-а…
Нет. Нет, нет, нет… Так не должно быть. Этого не должно было случиться.
Мама. Мама, мама… Почему вы так лежите? Вставайте. Пол грязный, я всё сейчас вытру…
— Мариан?
Кто-то позвал мать. Голос отца.
Я обернулась на звук и увидела, как он вбегает в помещение. На лице — ужас. Не знаю почему, но из моих уст вырвался смех.
— Что… что это такое…
Не делайте такое лицо, отец. Мама просто устала. Она ведь всё это время мучилась из-за болезни Нормана… Немного отдохнёт и всё будет хорошо. А я пока тут всё приберу…
Взгляд отца скользнул по залу: по телам, по залитому кровью топору, по мне, измазанной кровью. Потом снова на мать. Его лицо налилось красным.
Та самая рука, что когда-то ласково гладила меня по голове, теперь дрожала, указывая в меня пальцем.
— Ты! Ты это сделала?!
В тот миг…
Бах!
Незнакомый разрывной звук потряс барабанные перепонки. Голова отца дёрнулась, и из виска хлынула кровь. С широко раскрытыми глазами он рухнул на бок.
Я не понимала. Совсем не понимала, что произошло.
— Хаа…
Смешанный с болью и отвращением вздох. Кто-то вышел из-за двери. Шаткая походка, лицо белое, как у мертвеца.
— …Они умерли?
Норман, опираясь рукой с револьвером о стену, тяжело дышал. Я не смогла ответить.
Почему? Почему Норман… убил отца?
— Прости.
Он вдруг извинился. Из-за темноты я не могла разглядеть его глаза, но казалось, он смотрел прямо на меня.
— …Ты видишь?
— Пока да. Только смутные силуэты. Но скоро станет хуже.
Он, нащупывая, опустился рядом с телом отца. Затем губы задрожали, он слабо улыбнулся. Улыбка, точно как у Гилберта.
— Мама тоже… умерла, да?
— Что?
— Я слышал звук. Наверное, хорошо, что мне не пришлось отправлять её самому.
— Что ты…
— Сектанты… Что с ними стало? Хотя нет, не отвечай. Что бы ни было — главное, что вы с Гилбертом живы. Этого достаточно.
Я не понимала ни слова. Всё происходящее казалось бредом.
Я уставилась на револьвер в его руке — оружие, из которого он застрелил отца.
Он, опустив глаза, тихо продолжил:
— Кэрен. Сейчас послушай меня внимательно.
— Что…
— Сегодня я собирался покончить со всем этим. Здесь. Вместе с мамой и отцом.
— Что?
Я вскочила. «Покончить» — как это? Хотела подойти, но Норман поднял руку, останавливая меня.
— Я знаю, что они сделали. Знаю, какие ужасные вещи совершили ради меня. Но, Кэрен… я уже «поел».
— Что ты… сказал?
— Тот исполнитель… он накормил меня этим. Вот почему мама и отец подчинились ему без остатка. И только тогда я понял, что происходит в нашем доме.
Мне показалось, что я глупейший человек на свете. Я стояла, не в силах отвести взгляд, пока Норман усмехался сквозь слёзы.
— Они уже переступили черту. Я тоже. И я не могу простить их за то, что из-за этого чёртового культа они хотели убить Гилберта. Поэтому, Кэрен…
Он поднял револьвер и прижал дуло к своему виску.
— Всё, что произошло сегодня, — сделал я. Только я.
— Норман.
— Уезжай с Гилбертом. Забудь всё. Живите счастливо, вдвоём. Поняла?
— Норман!
— Прости. Если бы я раньше пришёл в себя…
Я хотела закричать «нет». Сказать ему, что он не обязан всё это тащить на себе.
— Я люблю тебя, моя младшая. И скажи Гилберту, что старший брат тоже очень его любит.
Но на его плечах по-прежнему лежал слишком тяжёлый груз.
— Не смей!
Мои слова… так и не дошли до него.
Выстрел.
Тело Нормана рухнуло в объятия отца.
Тишина. Ни звука, ни движения.
Только запах крови и пороха держался рядом со мной.
— …Жить с Гилбертом счастливо?
Норман не знал. Не знал, каким чудовищем я стала. Что я — такое же чудовище, как исполнитель Грегор. Что я перешла черту куда страшнее, чем мама, отец или он сам.
Норман… Мой надёжный и гордый старший брат.
Прости, слишком поздно.
— Я… не могу жить с Гилбертом…
Я оглядела залитую кровью капеллу.
Трупы. И ещё трупы.
Красный сад, созданный руками самого ужасного убийцы.
Я знала, что должна делать ради будущего Гилберта.
Я собрала тела матери, отца и Нормана вместе, уложила аккуратно, поправила одежду и укрыла белыми полотнами.
Взяла топор и поднялась наверх. Обошла особняк — вдруг где-то прячутся ещё последователи. К счастью, никого.
Когда вернулась в капеллу, Гилберт уже очнулся. Лежал под трибуной, испуганно глядя на меня.
— Очнулся?
Из левого глаза всё ещё текла кровь. Сердце сжалось от боли. Я подошла и прикоснулась к его щеке, ладонью закрыв рану.
— Забудь.
Я знала, как усыпить человека. Этому нас до одури учили на тренировках.
Белой тканью аккуратно перевязала левый глаз Гилберта. Теперь всё.
Теперь мне оставалось вывести его из особняка и поджечь Гринвуд. Пусть вся правда, случившаяся здесь, навсегда останется в бездне.
Дождь временно стих, но скоро снова польёт. Даже если пожар будет огромным, он не перекинется на лес — ручей вокруг особняка не даст огню распространиться.
Такой пожар, уничтожающий целый старинный дом, привлечёт внимание всех. И это хорошо — слухи о трагедии Хамфри разлетятся повсюду, а слава защитит Гилберта от культа.
Они ненавидят, когда о них говорят. Поэтому, даже если что-то покажется подозрительным, они не посмеют тронуть мальчика, о котором шумит весь мир. Возможно, сами постараются всё замять.
Это был лучший способ уберечь его.
Я подняла глаза к алтарю. На нём были выбиты слова из писания «Верных Крови и Плоти»:
[Бог сотворил мою душу, и Бог дал мне жизнь.
Мой дух принадлежит Ему, а плоть — Его слуга.]
Я почему-то рассмеялась.
Если эти слова правдивы, то моим богом был Гилберт.
Хихикнув, я уткнулась лицом в его грудь.
— Если бы только всё это можно было стереть, будто ничего и не было…
Если бы я не выросла среди «Верных Крови и Плоти»…
— Я знаю, что это невозможно. Так что… забудь. Без остатка, без пепла.
Я подняла Гилберта на руки. Последние объятия были тёплые, живые.
Ты всегда был моей самой яркой весной.
— Но если и это окажется невозможным…
Я останусь здесь. Буду ждать тебя.
Сберегу всю правду, пока ты не придёшь вынести мне приговор.
Я поднесла губы к его лбу, благоговейный поцелуй моему богу, и осторожно вышла, чтобы не тревожить его последний сон в этом доме.
Меня зовут Кэрен Хамфри. Или просто К.
Наверное, К — и есть моё истинное имя.
Но я так рада, что когда-то могла называться Кэрен.
Имя, что дали мама с папой, что произносил Норман, что шептал ты, как маленькая птичка. Я правда любила это имя.
Но я не хочу, чтобы оно было вырезано на моей могиле.
Чтобы ты не узнал меня. Чтобы не помнил.
Прощай, мой маленький Гил. Я рада, что встретила тебя.
Моя жизнь имела смысл лишь потому, что в ней был ты.
Мой друг. Моя семья. Моё всё. Всё, что было для меня дороже самой себя.
Пожалуйста, забудь обо мне. Забудь и лети.
Пока жив, ночь рано или поздно кончится, и снова взойдёт солнце.
Так что, Гилберт… живи.
Улыбайся, будто меня никогда и не было.
Ещё раз прощай, мой Гилберт.
Я очень сильно тебя любила.