Глава 243

В тот момент, когда он осознал прочитанное, грудную клетку сдавило тяжестью, будто он проглотил кусок железа.

С ощущением, будто земля под ногами безжалостно уходит вниз, он осел на пол и прислонился спиной к боковине кровати. Несмотря на то, что в голове всё туманилось, его взгляд оставался прикованным к её дневнику.

[Мне кажется, за эти несколько месяцев ты сильно исхудал. Наверняка снова погряз в делах, почти не отдыхая.

Почему ты так не бережёшь себя, хотя сам только и делал, что заботился о моём здоровье?

Зная, что у меня нет на это права, я всё равно хотела подбежать к тебе и выплеснуть всё своё недовольство.

Интересно, как бы ты на это отреагировал.]

В буквах, выведенных с нажимом, сквозило едва уловимое раздражение и гнев. Однако следующие строки были уже гораздо спокойнее и упорядоченнее.

[Иногда я представляю, как подхожу к тебе и заговариваю, будто ничего не случилось.

Как ты поживал всё это время?

Ты нигде не ранен?

Работа не слишком тяжёлая?

Почему такие простые вещи даются мне с таким трудом?

Со мной определённо что-то не так.]

После этой фразы, пропитанной самоиронией, следовали пустые страницы — видимо, на какое-то время она перестала вести дневник.

Записи возобновились с того момента, как он снова отправился в поход.

[Наконец-то началась осень.

В это время в Кальморе всегда очень ветрено.

А ты знал? Когда ветер проносится над лугами, я чувствую тот мягкий аромат, что исходил от твоих волос.

Из-за этого, как бы горько и печально мне ни было, я не могу возненавидеть эту землю.]

Он смотрел на эти строки отсутствующим взглядом, перечитывая их снова и снова.

Далее следовали монотонные записи о повседневности.

Большую часть по-прежнему занимали рассказы о Кане, но встречались и краткие заметки о впечатлениях от прочитанных в библиотеке книг или разговорах со служанками.

В них не было ничего особенного, но он упорно вчитывался в каждое слово. Ведь всё это были слова, обращённые к нему.

[Сегодня мы с Каном бегали по лугу. По бескрайней зелёной равнине, всё дальше и дальше.

Сердце колотилось так, будто готово было разорваться, но, странно, мне не было больно. Впервые в жизни я почувствовала радость от того, что живу.

Возможно, Бог послал мне подарок. Решил, что и в моей жизни должен быть хоть один ослепительный миг.

Я рада, что Кан пришёл ко мне.

В день, когда моё дыхание прервётся, я наверняка вспомню этот момент. И то, что в моей жизни всё же существовала радость, подобная небесной.]

Некоторое время он не мог оторваться от страницы. Выстроенные на бумаге буквы будто превратились в длинные иглы, которые вонзались прямо в сетчатку глаз.

Оцепенев на долгое время, он наконец дрожащей рукой перелистнул страницу. Дальше пошла пустота.

Когда в его голове промелькнула мысль, что, возможно, из-за того волка необходимость вести дневник отпала, перед ним предстала наполовину вырванная страница.

Он молча смотрел на клочок бумаги, который выглядел так, будто его выдрали рукой, и осторожно расправил смятую часть.

На оставшейся половине листа царил хаос из чёрных линий, будто начертанных в исступлении, и беспорядочных пятен чернил. Перевернув её, он увидел буквы, искажённые настолько, что их было почти невозможно разобрать.

Прости, Баркас. Мне так жаль. Пожалуйста, прости меня. Нет, никогда не прощай. Только, молю, не умирай. Лучше бы умерла я. Хочу умереть вот так. Пожалуйста, пусть кто-нибудь убьёт меня. На самом деле я и не хотела рождаться. Прости, что родилась. Прости, что посмела желать тебя.

Несмотря на отсутствие даты, он мгновенно понял, когда это было написано.

От ощущения, будто внутренности выворачивает наизнанку, он задрожал в судороге, ощупывая смятый лист, и перевернул следующую страницу. Дальше ещё долго тянулись такие же размытые и хаотичные записи, но они были настолько залиты чернилами, что прочитать их было невозможно.

Долго вглядываясь в чёрные пятна, похожие на следы крови, он перелистывал страницы одну за другой, пока не показался чистый лист.

Наконец, проступили новые, чётко выведенные строки.

[Картина того, как ты рухнул, захлёбываясь кровью, не стирается из памяти.

Каждую ночь мне снится, как я обнимаю твоё холодеющее тело и кричу.

Если бы Кана не было рядом, я бы наверняка снова совершила какую-нибудь глупость.]

В течение некоторого времени он, как пригвождённый, созерцал это предложение, а затем перевёл взгляд на следующую фразу.

[Может, это и бесстыдно с моей стороны, но я хочу поскорее избавиться от этой боли.

Больше не хочу, чтобы было больно.

Не хочу страдать.

Я молюсь каждый день, чтобы эта любовь умерла.

Чтобы любить тебя лишь до конца сегодняшнего дня.

А завтра пусть эта любовь будет мертва.]

Он почувствовал, как сердце падает в пропасть, и замер.

Рука, державшая дневник, затряслась настолько сильно, что он не мог её контролировать. Его взгляд приковало к строчке в самом низу страницы.

[Но когда наступит утро, я неизменно вспомню твоё лицо.]

Зрение, застланное белой пеленой, начало беспорядочно колебаться.

Холодный пот, катившийся по лицу, закапал на дневник. Он поспешно вытер его, но капли продолжали падать.

Он поднял руку и коснулся лица. Тёплая жидкость мочила щёки и шею. Рассеянно вытирая её, он вдруг осознал, что потоки начинаются из глаз, и замер.

Слёзы капали и капали, скапливаясь в ладонях. Пока он безучастно смотрел на них, его затуманенное зрение начало постепенно разрушаться.

Наблюдая за тем, как его собственные руки и ноги постепенно рассыпаются, он поднял голову и оглядел комнату, в которой начали сгущаться сумерки.

Галлюцинация, начавшаяся с его собственного тела, уже распространилась на всё пространство вокруг него.

Очертания спальни, понемногу таявшие, теряли форму и погружались в густой мрак.

Вскоре он остался один в кромешной тьме, где не существовало ничего.

С той стороны пустого мира донёсся чей-то вопль. Этот звук повторялся в его голове на протяжении последних нескольких месяцев. Этот отчаянный крик вывернул наизнанку все его нервы.

В тот миг чудовищное давление сдавило всё его тело. Тяжело дыша, он упёрся руками в пол. Казалось, будто что-то огромное заживо пережёвывает его плоть.

На него одновременно обрушилась яростная боль, словно все кости и мышцы тела были мелко раздроблены, а внутренности перемолоты.

Он царапал пол так, что ломались ногти.

Перед глазами всё окрасилось в кровавый цвет от резкой боли, будто тысячи осколков скребли внутреннюю сторону черепа. Казалось, вся боль, которую он подавлял до сих пор, прорвалась подобно гигантской волне.

Сквозь разомкнутые губы вырвалось звериное рыдание. С осознанием того, что этот звук до ужаса похож на тот отчаянный крик, что эхом отдавался в его голове, он вскоре рухнул, теряя всякую форму.

Всё, что было выстроено подобно миражу, рушилось.

Теперь всё, что ему осталось — это бесконечная, нескончаемая боль…

Только боль.

* * *

На рассвете пошёл дождь.

Баркас, долгое время находившийся в оцепенении, медленно повернул голову, привлечённый шумом капель.

Видимо, в какой-то момент заходила целительница — возле кровати курилась ароматическая свеча с успокаивающим эффектом, испуская густой дым.

Пристально глядя на белёсые струйки дыма, тающие в темноте, он вскоре снова опустил взгляд на дневник.

Блуждая по комнате подобно призраку, он обыскал все её вещи и в конце концов смог найти ещё один дневник, оставленный ею.

Новый дневник был полон гнева, печали и отчаяния, направленных на него.

[Ты убил нашего ребёнка.

Я так умоляла тебя, но ты даже не сделал вид, что слушаешь. Не прощу. Даже после смерти не прощу.

В этот раз я точно убью свою любовь к тебе. Обязательно убью.

Разорву в клочья, так что и следа не останется. Я обязательно сделаю это.]

И дальше тянулись слова упрёка в его адрес. Изредка среди них проскальзывали фразы, полные глубокого презрения к самой себе и самоиронии.

С чувством, будто он занимается самоистязанием, он перечитывал эти строки снова и снова. Её боль. Её обида. Её отчаяние.

Он поглотил всё это без остатка.