Глава 14

Девушки открыли коробку с шоколадом, но сначала взяли по одному персику — они были менее сладкими.

Откусив персик, Розелла спросила:

— Этот мужчина — твоя первая любовь?

Мария от неожиданности резко обернулась. Глядя на её округлившиеся глаза, Розелла невозмутимо добавила:

— У тебя было такое выражение лица, будто ты смотришь на свою первую любовь.

Розелла, у которой было немало романов, распознала это чувство мгновенно.

— В этом что-то есть. Взгляд человека, который видит свою несбывшуюся первую любовь. Растерянный, но при этом сияющий...

— Хм…

— Но это совершенно не совпадает с моими ожиданиями. Я и не знала, что тебе нравятся такие опасные на вид мужчины. В темноте я не разглядела деталей, но он определённо хорош собой. Ты что, падкая на внешность? Он красивый? Какой он человек? Чем занимается?

— На что мне отвечать в первую очередь?

— Просто говори всё, что приходит в голову! А то ты вечно только слушаешь меня. У меня тоже накопилось много вопросов.

Розелла говорила, что первая любовь «сияет», но Мария сомневалась, что та может сверкать ярче зелёных глаз самой Розеллы, которая сейчас смотрела на неё.

Мария всегда любила зелёный цвет. Возможно, поэтому она так привязалась к Розелле.

Мария откусила ещё кусочек персика и сказала:

— Сейчас он стал менее опасным. В детстве он был гораздо свирепее.

— Серьёзно?

— Угу. Отец был им доволен, говорил, что он похож на волчонка.

До того как попасть в «Мон Деплано», мать Марии постоянно находилась под действием наркотиков. Поскольку присматривать за маленькой дочерью было некому, отец оставлял её в борделях, куда частенько захаживал, так что Мария выросла в тех местах.

Дно человеческого существования было её родной стихией.

Затем, когда семья Скала была уничтожена, с одного дня, когда ей исполнилось шесть лет, с ней начали обращаться как с молодой госпожой.

Мария, будучи ребёнком, быстро приспособилась к той жизни. Мир с тех пор по-прежнему оставался мерзким, но по сравнению с воспитанием в борделе он казался невероятно спокойным. Мария старалась не упустить ни единого момента, вечно спешила и суетилась. Как госпожа. Как человек, проживший жизнь госпожи.

И тут случился один-единственный миг. На балконе особняка она встретилась с ним взглядом.

Ученики-разнорабочие «Мон Деплано», перепачканные грязью и кровью, стояли в ряд, заложив руки за спину.

Мальчишки ощущали присутствие девочки их возраста, появившейся на балконе, даже по дуновению воздуха.

Однако, боясь быть избитыми, никто не смел поднять головы, и только один этот мальчик посмотрел на Марию Четти.

В тот момент Мария чувствовала, как знакомое дно касается её ног.

А мальчик изо всех сил колотил по этому дну, на котором стояла Мария. Оказалось, что под ним есть ещё что-то. Что-то, похожее на ад…

Мария, несмотря на страх, оказалась в плену этих глаз.

Хотя мальчик был так перепачкан, его лицо было настолько красивым, что могло лишить рассудка того, кто на него взглянул.

До того случая Мария росла среди множества варваров. Но это была не та дикость, что у людей из Блюгейта.

Тогда Мария впервые подумала, что дикость и варварство — это разные вещи. Быть может, варварство — это когда жизнь свободна, но дух скован, а дикость — это когда жизнь скована, но дух свободен?

Её первая любовь была настолько обжигающей, что все последующие чувства казались лишь слабым теплом.

Однако сейчас Бенедикт Айви стал неотличим от любых других мужчин, которых она видела в своей жизни. Варвар, который без раздумий выполняет приказы свыше, типичный человек из Блюгейта.

Поскольку Мария на мгновение замолчала, Розелла спросила:

— И чего ты хочешь от этого мужчины?

На что Мария ответила:

— Я и сама не знаю.

— А как он выглядит в твоих глазах?

— …Я правда не знаю, — произнеся это, Мария приняла задумчивый вид.

Она вспомнила тот момент, когда он подвергался наказанию от Александра: его глаза и действия, в которых не было ничего, кроме ненависти и желания. Было очевидно одно: их братско-сестринские отношения уже невозможны.

Розелла доела персик, выбирая шоколадную конфету, и сказала:

— Что ты вообще понимаешь в мужчинах? Просто спрашивай меня.

— Хорошо.

— Но взамен ты поможешь мне с экзаменами!

— Разве я не делала это всегда?

— И то верно, — сказав это, Розелла лучезарно улыбнулась.

Они доели шоколад и проговорили всю ночь напролёт.

* * *

Проводив Марию, Бенедикт на мгновение остановился посреди перекрёстка.

Осколок звезды.

Вспомнив слова Марии, он зашагал прочь. Путь лежал в сторону университета Тения. Он направился на крышу факультета астрономии, где был днём.

Несмотря на дневной дождь, небо было чистым, без единого облачка. В отличие от шумного и яркого Блюгейта, Уайтхилл с наступлением ночи погружался в мягкую тьму.

Когда Бенедикт поднялся на крышу, студенты-астрономы встретили его с радостными лицами. Впрочем, они не спешили до конца ослаблять бдительность перед лицом беззаконника из Блюгейта.

Лишь кудрявый юноша, пригласивший Бенедикта, улыбнулся и протянул ему руку:

— Меня зовут Скай Мэйн.

Бенедикт вынул одну руку из кармана и пожал её.

То, что он так неожиданно легко принял рукопожатие, удивило не только остальных студентов, но и самого Ская. Этот человек казался совсем не тем, кого они видели днём. Словно глубоко в нём сохранились обрывки когда-то изученного изысканного этикета.

Скай, хоть и с подозрением, но с дружелюбным видом подвёл Бенедикта к телескопу.

— Сейчас мы пойдём в тёмную комнату. Хотите взглянуть напоследок?

Бенедикт наклонился и посмотрел в телескоп.

— Попробуете угадать, что это?

— Нет.

— Я дам вам много подсказок. У этой планеты период обращения 29,4571 года…

Как только Скай с восторгом начал говорить, выражение лица Бенедикта стало хмурым, и другой студент поспешно зажал Скаю рот рукой, испуганно глядя на Бенедикта, как будто у него отбирали деньги, и сказал:

— Это Сатурн, Сатурн!

Лишь тогда оба студента осторожно покосились на Бенедикта. К счастью, уголки его губ слегка приподнялись, и все на факультете астрономии облегчённо вздохнули.

Скай сказал:

— Наша цель сегодня — заснять кольца Сатурна.

— Болтаешь много.

— А сколько вам лет?

— Двадцать один.

— О, ровесники!

Скай обрадовался и продолжил без умолку трещать о Сатурне. Он был словоохотлив и по-настоящему, искренне любил космос.

После долгой болтовни они закончили наблюдения и начали готовиться к сворачиванию оборудования. Когда аппаратуру убрали, и все остальные студенты спустились вниз, на крыше остались только Бенедикт и Скай, который всё продолжал его удерживать разговорами. Бенедикт подошёл к двери и запер её на ключ.

От звука поворачивающегося замка Скай вздрогнул и замер.

— Зачем… зачем вы запираете?

Скай запоздало подумал, что, возможно, слишком много болтал и вызвал гнев Бенедикта.

Скай, хоть и был высоким и почти одинакового с Бенедиктом роста, без боя было ясно, что он даже не соперник.

Скай прочистил горло и сказал:

— Простите. Я наверняка сделал что-то не так?

— Если хочешь что-то сказать — говори.

— А?

— У тебя есть что сказать насчёт того, что в университете Тения распространяется хоппинс, не так ли?

— А… что?

— Потому ты и пригласил меня сюда, и удерживал, болтая без умолку. У тебя есть что сказать, но ты не можешь.

От его слов лицо Ская становилось всё бледнее. Он явно хотел что-то сказать, и в его глазах блестели слёзы.

Бенедикт заметил синюю брошь, привязанную к оборудованию. На самом деле, не только Скай, но и многие студенты Уайтхилла поддерживали протесты, и если их родители не были напрямую замешаны, как у Марии, они этого особо не скрывали.

Бенедикт был уверен, что среди товарищей Ская по протестному движению есть те, кто связан с этим наркотиком. Будь то продавец или жертва зависимости.

Скай, долго мявшийся и не решавшийся произнести то, что было трудно выразить словами, наконец открыл рот:

— Трое моих друзей стали зависимы от этого наркотика. Они просто выпили воды, которой их угостил кто-то рядом на демонстрации…

— Да, это я знаю.

— Знаете?

— Иначе зачем бы я пришёл сюда якобы «посмотреть на звёзды»?

В отличие от невозмутимого Бенедикта, прошедшего через огонь и воду, Скай, ещё не утративший детской наивности, задрожал губами.

Бенедикт холодно бросил ему:

— И?

— Что «и»?

— Кто наркоторговец?

От слов Бенедикта Скай замер.

— …Что?