Глава 8

В помещении было жарко, и Бенедикт за это короткое время успел скинуть пальто, бросив его на диван.

Где бы он ни появлялся, у него была привычка не уходить сразу, а задерживаться минут на пятнадцать-двадцать, даже если приходилось просто убивать время за пустой болтовнёй.

Марии втайне нравилась эта его привычка. От неё веяло каким-то едва уловимым, робким теплом. И это при том, что к Бенедикту слово «тёплый» не подходило совершенно.

На Бенедикте была рубашка с нежным синеватым отливом и строгие брюки, туго перетянутые ремнём. Взгляд Марии невольно скользнул по его подтянутому телу, широким разворотам плеч и прямой линии спины.

Казалось, он специально одевается так, чтобы подчеркнуть все достоинства своей фигуры. Впрочем, так оно и было: он обожал шопинг и живо интересовался модой. Женщинам это доставляло немало хлопот.

Бенедикт так и стоял, небрежно прислонившись к книжному шкафу, и доедал оставшуюся часть сливы. Это выглядело так аппетитно, что Мария тоже взяла из корзины ещё одну. Но стоило ей открыть рот, чтобы откусить, как Бенедикт резким движением выхватил фрукт прямо у неё из-под носа.

Мария округлила глаза и уставилась на него снизу вверх, а Бенедикт в то же мгновение крепко сжал губы, из последних сил подавляя смешок.

Мария с обидой в голосе произнесла:

— Ты зачем моё забрал? Иди вон там возьми и ешь.

— Да просто та, что ты выбрала, выглядит вкуснее. Умеешь же ты фрукты выбирать.

Позабавившись её обиженным видом, Бенедикт в конце концов не выдержал и рассмеялся. Сливу он так и не вернул.

Из-за того, что у неё из рук умыкнули еду, Мария внезапно остро ощутила голод.

Так повелось ещё с самого детства. Стоило ей раскапризничаться и отказаться от еды, как Бенедикт тут же забирал её порцию себе. И после этого у неё обязательно просыпался зверский аппетит. По всей видимости, включался дух соперничества.

Он частенько становился для Марии эдаким конкурентом. Мать Марии как-то раз даже обмолвилась, что со стороны они порой напоминают родных брата и сестру. Хотя, если подумать об этом сейчас, кажется, мать просто пыталась провести черту, поскольку ей не нравилось, что дочь слишком сильно увлечена этим парнем.

Пока Мария ходила за новой сливой и ела её, Бенедикт лениво просматривал зажатые между сказочными историями своды иностранных законов и судебные прецеденты Геппеля. Затем он указал на книжный шкаф и спросил:

— Ты всё это читаешь?

— Прочитаю. И большую часть уже прочитала.

— С чего вдруг такая любовь к кодексам?

Тогда Мария, словно мстя за отобранную сливу, отчеканила:

— Чтобы иметь возможность карать такое отребье, как ты.

При её словах Бенедикт снова рассмеялся.

В этом его смехе, который казался по-настоящему искренним и весёлым, крылась какая-то странная, завораживающая сила. Мария не хотела смотреть на его лицо, но не могла себя заставить отвести взгляд.

Она и впрямь совершенно бездумно, как заворожённая, просто смотрела на то, как он смеётся.

Определённо, где-то в Блюгейте Бенедикт раскинул свою невидимую паутину, в которую она угодила.

Заметив, что Мария снова замерла с недоеденной сливой в руке, Бенедикт кивнул в сторону её ладони и скомандовал:

— Ешь.

— Позже.

— Какое ещё позже? Ешь давай, пока я смотрю. Ты же всё равно её бросишь недоеденной.

— Вот и не брошу, съем.

— Ты либо ешь много, либо вообще ничего не ешь.

— ...

— Мне что, отнести её Александру?

Бенедикт многозначительно покачал брошью, подвесив её на пальце, отчего Мария тяжело вздохнула и принялась усердно жевать сливу.

Бенедикт действительно терпеливо дождался, пока она доест фрукт до конца, а затем протянул ладонь, безмолвно приказывая выплюнуть косточку.

Даже в таких мелочах его поведение оставалось в точности прежним. Вся эта его манера проявлять о ней заботу.

Мария замешкалась, а на лице Бенедикта отразилось искреннее непонимание, почему она вдруг смутилась.

Ей стало любопытно: когда он зажимал её в объятиях в третьей комнате и спал, им тоже двигало исключительно желание позаботиться о ней? Конечно, в тот момент как раз она сама выступала в роли того, кто ухаживает за ним, но всё же.

Бенедикт взял косточку, которую Мария наконец ему протянула, соединил со своей, распахнул окно и швырнул их на улицу. После чего, прихватив с собой брошь, покинул комнату.

После того как Бенедикт ушёл, Мария, обессиленная смешанными чувствами облегчения и страха, тяжело плюхнулась на диван.

От напряжения, накрывшего её за этот короткий промежуток времени, всё тело до сих пор ломило.

Порой он казался ей точно таким же, как в прежние времена, а порой — совершенно чужим человеком. Она решительно не могла разобрать, какое из этих лиц было его настоящим «я».

* * *

Выборы, как и следовало ожидать, завершились безоговорочной победой Кохаса Четти.

Вплоть до самого отъезда обратно в университет Мария провела все выходные как на иголках.

Время от времени она сталкивалась с Бенедиктом. Обычно Мария просто сидела на одном месте и читала книги, в то время как Бенедикт целыми днями мотался по всему «Мон Деплано», без конца разгребая сыпавшиеся со всех сторон происшествия и криминальные разборки.

Бенедикт Айви без преувеличения прочно закрепил за собой статус главного решателя проблем «Мон Деплано».

И день отъезда Марии не стал исключением.

Чтобы благополучно вернуться в женский университет Святой Терезы, она села в экипаж и уже собиралась покинуть территорию «Мон Деплано», как вдруг увидела Бенедикта, которого обступили местные жители.

— Мистер Айви! Судя по тучам, сейчас ливанёт как надо, сделайте уже что-нибудь с дамбой! Что толку, если вода нормально уходит только на вершине холма? Нижний район при каждом мало-мальском дожде затапливает к чертям, мы уже с ума тут сходим!

— Слышьте, я вам что, повелитель погоды, чтобы с дождём разбираться? С каждым разом ваши запросы всё чудесатее и чудесатее.

— Так нам что теперь, подохнуть всем из-за того, что мы не можем заплатить долю мистеру Четти? А? Подыхать нам, что ли, прикажете?!

— Чего вы все на меня скинулись? А семье Четти даже слова сказать не можете.

— Ты же всё равно сделаешь, а ведёшь себя так, будто тебя уговаривают.

Жители принялись наперебой подлизываться и подталкивать Бенедикта в спину.

Стоило любому делу попасть в его руки, как проблема тут же решалась. И поскольку это убеждение намертво укоренилось в головах людей, Бенедикта Айви дёргали по любому поводу и повсеместно.

Бенедикт, ругаясь и ворча, направился к дамбе, а другие жители, которым было что сказать такому Бенедикту, тоже увязались за ним.

Марию часто поражало, как легко обитатели «Мон Деплано» умудрились позабыть тот леденящий, хищный блеск глаз, с которым этот парень впервые ступил на здешнюю землю в возрасте пятнадцати лет.

Они прекрасно знали, как именно он выслеживает картёжников, неспособных вернуть долги, и что он делает с ними, когда находит, но никого это не волновало. Для жителей Блюгейта он стал настолько незаменимой фигурой, что ради него они были готовы закрыть глаза даже на убийство.

Бенедикт, шедший издалека в окружении толпы жильцов, как раз поравнялся с экипажем и заметил Марию, придерживающую занавеску. В то же мгновение он точным движением забросил что-то прямо в окно кареты.

Мария оторопела, глядя на предмет, который с глухим стуком приземлился прямо к ней на колени. Это была её брошь.

Мария полностью отдёрнула занавеску и высунулась из окна экипажа.

Бенедикт, который был на целую голову выше окружавших его людей, стремительно удалялся, отбиваясь от наседавших на него с расспросами жителей.

Обладая звериным чутьём, он уловил её взгляд и на секунду обернулся. А затем одними губами с упрёком процедил: «Будь осторожнее». После чего развернулся и зашагал дальше.

Некоторое время Мария со сложным выражением лица гипнотизировала его безупречно уложенный чёрный затылок, а затем перевела взгляд на брошь.

«А я-то думала, он взамен затребует какую-нибудь несусветную услугу…»

Мария спрятала брошь на самое дно своей сумки и зашила этот потайной карман ещё крепче, чем прежде. Но даже после этого тревога не отпускала её.

— …Выходит, я просто накрутила себя и понапрасну обвинила его в дурных мыслях, — проворчала Мария.

Поистине странный мужчина, которого невозможно было описать никак иначе, кроме как словами «странный, непонятный и абсолютно ненормальный».

* * *

После поездки на карете и пяти часов в поезде она добралась до Центрального вокзала на окраине Уайтхилла.

От Центрального вокзала можно было дойти пешком, а можно было сесть на трамвай. В Блюгейте обычная прогулка приравнивалась к самоубийству, поэтому она никогда не спускалась к подножию холма, где находился «Мон Деплано».

На контрасте с её домом Уайтхилл казался Марии совершенно иным миром.

Однако в последнее время ей всё чаще приходилось пользоваться именно трамваем, поскольку на площади Первой авеню, через которую лежал путь к её учебному заведению, постоянно проходили студенческие демонстрации.

Сегодняшний протест был совершенно чётко направлен против Кохаса Четти, который в очередной раз одержал победу на выборах.

Студенты во весь голос кричали о том, что он оскверняет саму священную суть народного голосования и удерживает в Блюгейте власть, ничем не уступающую власти средневекового феодала.

Для Марии, как для его дочери, в этих лозунгах не было ни единого слова неправды.

Опасаясь, что её узнают и с позором выволокут наружу, она прятала лицо, однако какая-то кучка студентов всё же умудрилась заметить её и ввалилась прямо в трамвай. Окружив Марию, они принялись осыпать её площадной бранью.

Мария лишь крепко стиснула зубы и сделала вид, будто ничего не слышит.

К счастью, по мере приближения трамвая к университету обстановка вокруг поутихла.

Ещё совсем недавно она изнывала от подступившей к горлу паники из-за этой синей броши, а теперь выслушивала проклятия от митингующих, но никакого чувства несправедливости или обиды внутри неё не рождалось.

Она ни на миг не забывала о давящем чувстве вины — о понимании того, что вся её благополучная жизнь до последней капли пропитана грехами её собственного отца.